Первое, что бросается в глаза — у Севы Муронца есть свой стиль. Я бы даже сказал, что стиль Севы бросается не в глаза, а на читателя — шутка ли, абзацы величиной с дом, идущие один за другим в лучших традициях плотной застройки, диалоги отсутствуют как класс почти полностью, и при этом… И при этом по тексту скользишь, не останавливаясь, — а микрорайон на поверку оказывается… ну, скажем, дубовой рощей. Будучи читателем весьма ленивым, изнеженным даже современными форматами, скажу, что был по-настоящему удивлен — тексты Муронца внешне громоздки и угловаты, но при этом висят в воздухе, не касаясь земли. И это вопрос стиля, так как прочитав один Севин рассказ, вы в дальнейшем будете узнавать каждый — сколько бы ни встречали. Но. Стиль стилем, а вопрос о содержании никто не отменял. И тут на сцену вслед за Муронцем-стилистом выходит Муронец-философ, сплетающий экзистенциально-психологический узор серьезной плотности и витиеватости — поэтому в «Настоящем мужике» есть не только на что посмотреть, но и о чем подумать. Что читателю и предлагается сделать.
Дмитрий Лагутин
Сева Муронец родился в г. Москве в 1999 году. Закончил философский факультет МГУ. Автор романа «Но только за стеной, танцуя» (издательство «Красный матрос», 2020) и нескольких опубликованных рассказов. Участник мастерских АСПИР в Смоленске и Ярославле, Форума молодых писателей Фонда СЭИП (2023), стипендиат Министерства Культуры Российской Федерации.
Сева Муронец // Настоящий мужик
О том, что она снова переела своих таблеток и на этот раз действительно случайно умерла, мне сообщила ее лучшая подруга месседжем в VK. Сама Аля заблокировала меня, как они всегда зачем-то делают; подруга была назначена сталкером. Аля, правда, не учла, что за то время, пока мы были вместе, я и сам подружился с ее подругой, и та после расставания улыбалась мне и даже порой прикусывала губу. Когда Аля умерла, подруга стала мне писать различные неоднозначные полуэротические вещи, но она меня не интересовала. Я хотел забыть все, что было с Алей связано. Я не любил ее, наверное, и должен бы был быстро выбросить ее из головы, и все-таки тень ее не отпускала меня всю жизнь. Этой тенью был Алин отец.
Мы прожили с ней вполне счастливые полгода, затем были еще кое-какие два-три (это в зависимости от счета) месяца. Впрочем, скорее пережили, поскольку, во-первых, я не подселял ее к себе — она не умела готовить, не любила уборку, эта общажная отличница, так что зачем мне нужен был такой балласт в и без того нелегком и замороченном моем быте, — а во-вторых, у нас обоих дерьмовые были времена, полные фоновой неопределенности и тревоги, чем мы единственным, пожалуй, походили на всех остальных жителей то более, то менее бескрайней родины. Но Аля нравилась мне, она была слегка сумасшедшая, хороша, по-своему, в постели, злилась за что-то на мир, хотела его менять. Вдруг у Али умерла мать, и она стала депрессовать; мне нравилось ухаживать за ней, быть плечом, ощущать себя нужным. Все стало плохо, думаю, только когда она рассказала мне про своего бывшего, это была лишняя для меня информация. Тот ходил налево, пока был с Алей, игнорировал ее срывы, не жалел и не утешал, отчего ее депрессивный эпизод, тогдашний, бог знает чем вызванный, проходил особенно тяжко. Алин бывший бойфренд бегал на свидания с девушками из тиндера, пил в барах со своей уже бывшей, кричал на Алю, даже бил, возможно, хотя это она могла выдумать, и в конце концов бросил ее, не объяснившись, просто уехал на малую родину на каникулы и пропал из ее жизни (Аля тогда, в последний их день, встала на кухне с ножом у запястья, ожидая от него, очевидно, какого-то утешения, но он был холоден и рассудителен, карьерные оба люди, ё-маё). Аля сама была хороша, конечно, печальная манипуляторша. Этого парня, бывшего ее, я знал, отчасти даже понимал, почему он сбежал, кто же захочет терпеть эти ножи у рук, которые никогда ничего не режут; к тому же, его пресловутая «полигамность», о которой он постоянно болтал, была настоящим мемом, равно как и его хроническая неудачливость с тиндеровскими девушками, он не очень-то нравился им, и не умел с ними толком общаться. И вот я, как оказалось, подобрал брошенку этого идиота. Гордость моя была задета, история о нем совершенно выбесила меня, хотя я и не сказал об этом Але ни слова. Ее бывший, правда, был мудак; но она прощала его и продолжила бы прощать, если бы тот сам от нее не сбежал. Получалось, что она прощала ему то, на что у меня не хватило бы наглости; получалось, что она любила его, а меня — нет. Аля стала противна мне; я не хотел повторять этих историй с ножами, излечивать ее от старых травм, я только ждал от нее поддержки, у меня была и своя карьера, и мне думалось, что она обязана была это уважать. Аля не уважала. У нее умерла мать, и ей требовалась нянька, которой я быть не хотел, во всяком случае, после истории с ее бывшим. Он был мудак, и ему все было можно. Меня бесило, что я раньше не был таким, как он, и прожил свои годы, так и не почувствовав этого вкуса — вкуса лицемерия и пользования людьми.
Из близких родственников у Али после смерти матери остался только отец, о котором она считала себя обязанной заботиться — звонками по телефону, увещеваниями, хорошими новостями. Все то говно, от которого Аля охраняла своего отца, отводилось мне. Крики, плач, судороги, охватывавшие Алю после бесед с отцом, приходились на мою долю. Отца нельзя было расстраивать. Вообще, по Алиным соображениям, расстраивать можно было только тех, кого трахаешь, — начальники, научруки, преподаватели, коллеги, сокурсники, все они были защищены от Алиной горести, и все они любили ее, все, про кого она шептала гадости в мое плечо, все они, кого она ненавидела. По Алиным соображениям, я должен был радоваться этой близости, тому, что только мне она доверяла настолько, чтобы изливать на меня свое горе. Может, я чем-то напоминал ей батю, большого и крепкого, надежного человека. И все же я не был на него похож. Алин отец был настоящий мужик: с одиннадцатью детьми от разных жен, с какой-то темной биографией, в которой, из того, что рассказала мне Аля, он поработал и на шахте, и на стройках, и делал какой-то бизнес в девяностых, тренировал, уже при Але, юных боксеров, сам был боксер, крутой, но с травмами, к его семидесяти (Аля была поздний ребенок) он слег с какой-то парализующей болезнью — я прослушал тогда ее название — и готовился от этой болячки помирать. Конечно, Аля не хотела грузить его и печалить, ее можно было понять; и я даже понимал ее, воспитывал в себе это понимание — пока хватало на это сил. Я терпел ее депрессии, терпел и свою депрессию, вызванную чертовщиной, которая случалась, когда Аля оставалась у меня на ночь. С некоторого момента каждый наш вечер стал происходить примерно так: она приходила ко мне после своей подработки или поздних лекций, злая и недовольная, я разогревал заказанную в доставке ресторанную еду, пока Аля дорабатывала недоработанное, звонила отцу — она звонила ему каждый день, — и после звонка рыдала, и я утешал ее, а она вела себя так, будто была на приеме психолога, способного все выносить; затем я снова разогревал остывшую еду, и мы ужинали, смотрели детские мульты, трахались. Иногда я говорил какие-то вещи, которые связывались у нее в уме с утратой матери, и она заново начинала реветь или просто пропадала в глубокой апатии, шептала разные бредни, а после мы каким-то образом все равно всегда трахались. Это был полный бред; я, тем не менее, верил, что когда-нибудь все нормализуется. Мне было неясно, что говорить семье, когда они спрашивали про Алю, и в конце концов семья перестала о ней спрашивать. Алю удивляло, что я вообще рассказал им про нее, ей это было приятно. Она тоже рассказала обо мне отцу; правда, нам так и не довелось познакомиться, я даже не знал толком, как он выглядит. Он не связался со мной, когда она умерла, хотя я ждал от него чего-то, может, вендетты, может, простого мужского разговора, короче, завершения наших с ним дел, которые, как мне казалось, у нас с ним были; без этого возможность его суда продолжала висеть надо мной, как рок. Пусть я и ждал судилища от парализованного деда из другого города и даже республики. Конечно, он не связывался со мной; первое время.
Почему Алю так удивило, что я рассказал о ней семье, интересно? Ах да, может, это было как-то связано с тем, что до меня она встречалась с полным муднем? Никогда нельзя рассказывать о бывших, вообще никогда, даже если хочешь приревновать или обидеть партнера. Аля этого не понимала. Я встречал ее дражайшего мудня в университете, у него все было отлично, он был так же мил со мной, как и раньше (пусть я не понимал его симпатии), однако теперь меня это раздражало, мне казалось, он знал, что я подобрал его брошенку, и про себя смеялся надо мной. Я ничего не мог ему сделать, кроме одного: я мог перескакать его в мудачестве. Вскоре мне это удалось. От Алиной грубости я стал острее чувствовать иное женское присутствие, искать нежности и заботы, и я открылся тем тоннам женских тел, от которых раньше отводил глаза как верный бойфренд. Одна девушка, Юля, была особенно хороша: генетически фигуриста, стройна, с необычной, интересной красотой лица — мне хотелось изучать ее. Разговоры с ней были естественны, легки, она казалась мне как раз заботливой, доброй, любящей, неэгоцентричной, и я жалел, что не могу сойтись с ней, не обидев Алю. Последняя, впрочем, замучила меня; к тому же, по изменении в расписании я вынужден был слушать лекции по соседству с ее бывшим, здороваться с ним три раза в неделю. Эти два человека с их гнилым нутром будто испортили весь воздух вокруг меня. Я ощущал свежесть, только когда общался с Юлей. Поймав себя на этом, я решил, что ничем не хуже Алиного бывшего. Юля пошла со мной на свидание, милая девочка, и после свидания я больше не мог от нее отлепиться. С одной стороны, мне было стыдно перед Алей и еще немного страшно за то, что будет потом; с другой, она сама была виновата, что не любила меня, что все прощала своему бывшему, — так я рассуждал. Я не знал, как сказать ей о том, что ухожу, и долго тянул, пока не собрался с силами, и в день дэ она отменила встречу, так что я написал ей письмо вместо того, чтобы сказать все лично, и она заблокировала меня, и больше я не слышал от нее ни слова.
Юля как-то очень быстро отвела меня в ЗАГС, и я не был против, у меня не было сомнений — Юля и правда оказалась такой же доброй и заботливой, какой я себе ее сочинил. Она стала отличной матерью, у нее был спокойный декрет, она мало раздражала меня. Я узнал про Алю, про то, что она умерла, как раз в месяц после подачи заявлений в ЗАГС. Мне требовалось узнать мнение семьи, я не находил в себе решимости самостоятельно рассудить ситуацию. Семья, конечно, не обрадовалась, когда услышала про смерть Али, и про смерть ее матери перед тем, о чем я боялся им до того рассказывать. Бабушка, как ведущий столовых семейных бесед, была пару секунд в замешательстве; но она защитила меня, пусть и через неудовольствие, и вскоре все об этом забыли. Им очень нравилась наша с Юлей пара: они были за меня спокойны, а кроме того, у Юли были вполне богатые родители — моей семье, очевидно, это тоже было важно. Они объяснили мне, что моей вины в Алином суициде не было, что Аля сама была виновата в том, что мы разошлись, что я не обязан был нянчиться с ней, играть в психолога, тем более, что мне самому становилось от этого плохо; Алю, разумеется, было жалко, это была трагедия, однако ей тоже надо было понимать, чего она может и чего не может ожидать от партнера. Это были те самые мысли, которыми и я утешал себя в бессонные ночи. И все-таки чего-то не хватало в них, картина, ими рисуемая, казалась неполной. Я понимал, мнение какой фигуры могло довершить картину. Мне не хватало смелости, чтобы связаться с ним, да и, в целом, было не очень ясно, как это сделать, так что я пустил дело течь самому, решив просто ждать явления ее отца, а до того не думать об этом и мириться с тихим страхом, покусывавшим меня откуда-то издалека.
С рождением ребенка мысли об Але покинули меня, их заместили другие заботы. У меня родился отличный, крепкий, здоровый сын, какого бы уж точно не смогла мне дать эта психованная дура. Хорошим отцом меня, правда, назвать трудно. Я плохо понимаю и не люблю детей. Но я и не так плох, как мог бы быть. У него есть его еда, кров, определенность, будущее. За это Юля не беспокоится, а о чем-то еще она беспокоится и не думает. Иногда мне хочется бросить свои амбиции, трудоголизм, граничащий с эскапизмом, затратные отдыхи, необходимые для выполнения бесконечных дел. Но от меня никто этого не ждет. Боже, да и зачем моему сыну вторая мамаша? Как оказалось, мир работает совсем не так, каким мне это представлялось в юности. Он тоже добился своего успеха, мудак и Алин бывший; мы оба еще молоды, но исчерпываем вообще все мыслимые возможности для собственной реализации. Культивируемое нами эго цветет и благоухает, и людям, отодвинутым нами на периферию сознания, остается им только восхищаться. Наверное, его тоже называют «образцовым молодым человеком» — как за глаза и прямо называют меня, основателя кучи новаторских и денежных стартапов, принстонского PhD, между прочим, мне грантов столько дают, будто я ракеты разрабатываю, и притом один на всю страну. Он тоже хорош, и мы равняемся друг на друга; да, мы оба — образцовые мудаки. Косвенным образом это нравится и нашим клиентам, партнерам, начальникам, женщинам. О, женщинам это нравится особенно. Поразительно, но каждая новая подруга обращает на меня взоры еще парочки, и количество раздвигаемых передо мной ног растет в геометрической прогрессии. Юля не может об этом не догадываться и, похоже, не сильно против, к тому же, меня обожают ее родители, и веду я себя с ней порядочно, у нее нет ни в чем нужды. Она должна, в конце концов, понимать, что мои адюльтеры — это производственные издержки, от которых зависит и ее благополучие. Сами подруги тоже должны это сознавать, и я не боюсь давать им понять, что могу менять одну на другую, не особо задумываясь — самым понимающим это даже нравится. Сильный, уверенный в себе мужчина, богатый, со счастливой женой. Больше им ничего не надо. Гребаные идиотки.
Хотел бы я до конца понимать, почему все работает именно так. Я будто совершил сделку с дьяволом, олицетворенным во всех окружающих. То немногое мной отданное: искренность, доброта, эмпатия и способность любить — возвращается мне, в понятных этому миру эквивалентах, сторицей. Однако я все еще ненавижу его, этот мир, обманувший мои детские и юношеские идеалы. Больше денег, больше женщин, особняк, таунхаус на Тверской, докторская, телевизионные эфиры — кто скажет мне, что это не то, ради чего стоит жить? Все эти блага раскиданы по дороге, которую вымостила мне умная зрелость, и шел я по ней уверенно. Никто бы не подумал, что все обернется так, как обернулось. Кроме меня. Я ждал этого.
Все это — то есть мое же прошлое, осмысленное в связи с Алей, — я пропускаю по уму, чтобы суметь сказать что-то ему — Алиному отцу. Однако мне нечего сказать ему — слов слишком много. Он тоже молчит. Алин отец пришел ко мне в самый обычный мой, солнечный и спокойный, день. Это выходной, Юлю с ребенком я послал подальше, к родителям, чтобы мы отдохнули друг от друга. Я не очень понимал, чем займусь в этот свой выходной, возможно, я пригласил бы какую-нибудь свою подругу, а потом отправился бы в Сандуны, собраться с мыслями. Все эти планы не имели значения. В дверь позвонили. В зрачке я увидел фигуру крепкого деда. Мне сразу же стало ясно, кто это, будто он заранее предупредил меня о своем приходе, будто не было тех восьми лет, что я не думал о нем. Я открыл дверь и пригласил его внутрь. Алин отец был спокоен, сдержан, я сразу смекнул, что он пришел убить меня. Я не испытал страха, нет, я, скорее, воодушевился — я был, и я рад его видеть. Уже больше полутора минут мы сидим в кухне, за обеденным столом, и молчим, ожидая чужого слова. Видно, как он наблюдает за моими мысленными потугами. Я думаю уже слишком долго. Он говорит свое слово первым.
— Я думал, ты хоть что-то мне скажешь. Ну хорошо.
И он говорит свое слово последним. Я только киваю. Он начинает дело. Я готов, я давно жду этого. И все-таки только он достает пистолет, некий неясный ток пробегает по моему телу, и оно прыгает на него, пытаясь забрать оружие, — так, будто действует само, машинально, будто мудак во мне обретает самостоятельность и более не ищет моего одобрения. Но у него ничего не выходит. Этот дед, Алин отец, переборовший свой паралич, чтобы убить меня, перебарывает и мои нетренированные руки. Его лицо холодно, а движения слажены. Он стреляет в меня сразу, как только появляется возможность сделать это, не задевая себя. Я падаю; я жив, но больше не сопротивляюсь. Хотел бы я, чтобы Аля была дщерью своего отца; я вижу ее: вот она, не терпит моих слов, моих унижений, я бросаю ее, а она бросается на меня, и в руке у нее нож, и она режет меня, потому что ей нужен только я один, потому что на все остальное сейчас ей наплевать, и она знает, что никто не заменит ей меня, и режет меня, поскольку знает, что в жизни нет ничего выше любви, и любовь ей понятна; вот она, меня порезавшая, сидит в кресле, и ей смешно мое недоумение и страх, и она смеется, потому что ей смешно. Вот она, и такой я люблю ее; но это пустой образ. Все бабы одинаковы, и в своей равной серости схожи со всеми мужчинами. Разве никто из нас не хотел бы знать наверняка, что ему нужно делать, и иметь силы делать это? И не думать о чужом мнении и рисках? Да, я вижу таким и себя, и я люблю себя таким; однако и этот образ пуст. Все мы пусты, и все одинаковы. Но Алин отец другой. Он здесь, он не отходит от меня после выстрела. Я слышу его вздохи — он стар, он уже не так крут. Но во мне нет беспокойства. Ведь Алин отец — настоящий мужик, а настоящий мужик свое дело всегда доведет до конца. И он доводит. Спасибо, мужик. Спасибо тебе.
