Подписаться на Telegram #буквенного сока
Егор Фетисов // Наталья Илишкина. «Улан-Далай. Степная сага». Роман. Издательство «АСТ», 2023
Часть 1. Заметки о книге
Калмыцкие «будденброки»… Очень грустное и очень детально прописанное полотно, изображающее закат семьи из не каждому известной этнической группы бузавов. Явная параллель с Томасом Манном, возможно, не случайна: Наталья Илишкина — филолог-германист. Возникает вопрос: почему Манн, а не, скажем, «Хождение по мукам»? Потому что это гибель семьи, показанная в нескольких поколениях — раз, потому что в центр повествования автор ставит Чагдара, сына Баатра — два, потому что Иосиф, младший из внуков Баатра и последний в семье, подводит на последних страницах книги финальную черту под крахом семьи Чолункиных — три. Потому что Чагдар, как и Томас Будденброк, умирает без ясной причины и в самый неподходящий момент, что лишний раз подчеркивает: смерть в романе — нечто большее, чем сочетание обстоятельств. Она вездесуща. И когда наступает День Победы и свет появляется в конце туннеля, она забирает главного героя, у которого не выдерживает сердце. Она вездесуща. И когда наступает День Победы и свет появляется в конце туннеля, она забирает главного героя, у которого не выдерживает сердце.
Другая важная жанровая составляющая романа — эпос. Баатр Чолункин — джангарчи, исполнитель калмыцкого эпоса о Джангре. В начале книги родители Баатра умирают от холеры, а старший брат Бембе погибает на войне с японцами. К тому же Баатр — первый джангарчи в роде, с него как бы начинается история. История действительно героическая и трагическая, расщепившая после революции семью на многие части, главные из которых — Очир и Чагдар. Противник всего русского Очир, старший брат Чагдара, воюет за «белых» и всю жизнь стремится сохранить калмыцкий образ жизни, в том числе его закоснелые элементы. Жена скрывает от него, что умеет читать и писать, чтобы «не расстраивать мужа», она даже по имени называть его не имеет права, только «наш человек». В семье Очира царит гипертрофированный по нынешним временам Домострой. Чагдар, напротив, учит русский, находит себе жену сам, не отдает сына на воспитание старшему брату, заканчивает институт восточных языков, принимает русское имя Гайдар Петрович и большую часть жизни работает на коммунистов, что, впрочем, не спасает его ни от преследований, ни от высылки сначала в Сибирь, а потом в Казахстан. В итоге в ссылке погибают оба брата… Новое идеологическое противостояние намечается между сыновьями Чагдара, один из которых — Владимир (параллель с Очиром) — совершает побег из поселения, другой — Иосиф — принимает имя Александр и вписывается в предложенные рамки. В точке же равновесия находится буддизм: младший брат Очира и Чагдара Дордже (отданный по обету в хурул, буддийский храм), еще один монах Гьяцо, медитация Чагдара во время коммунистического праздника, где он играет Будду, наконец, буддийский храм в Ленинграде, в котором Чагдар спасается в разгар репрессий. Это равновесие слишком слабо и краткосрочно и не способно повлиять на ход истории, но оно проступает на поверхность повествования в ключевые его моменты и играет важную роль в книге.
Часть 2. Художественные приложения
«В октябре в учетную карточку Чагдара записали строгий выговор — за невыполнение вверенным ему районом плана хлебозаготовок, а на словах добавили, что он легко отделался, но, если не усилит борьбу за сдачу кукурузы и масленичных — пусть пеняет на себя.
Чагдар понимал: промышленность и Красная армия остро нуждаются в продовольствии. Он делал все, что в его силах. Все, что предписывалось свыше. Приказано организовать детские отряды «легкой кавалерии» по охране урожая — больше тысячи пионеров и школьников в свободное от учебы время выходили патрулировать колхозные поля. Приказано привлечь старух и другое малоспособное население на сбор колосков — привлекли. Получили постановление ограничить помол муки для колхозников одним пудом — ограничили. Поступило распоряжение везти пшеницу прямо на элеваторы, минуя колхозные амбары, — везли. Только не всегда у элеваторов была возможность оприходовать свезенное зерно — и гнило оно, наваленное в буртах под открытым небом, а работники элеваторов ловили в силки разжиревших на зерне голубей и варили себе похлебку.
Следующий строгий выговор с предупреждением — «за срыв плановых поставок сельхозпродукции государству» ему влепили в декабре, как раз в день, когда газеты объявили об успешном и досрочном выполнении плана пятилетки за четыре года и три месяца. А на словах председатель окружной комиссии по чистке добавил, что не будь он, Чагдар, национальным кадром, уже давно попрощался бы с партбилетом и был выслан за пределы края вдогонку двадцати двум не оправдавшим доверия райкомовским и райисполкомовским работникам. Так что радоваться должен, что нацкадры очень жидкие и замену днем с огнем не сыщешь. Но, добавил председатель, окружком над этим вопросом работает.
Если бы не семья, Чагдар был бы рад отправиться хоть в Сибирь, лишь бы не видеть того, что творилось теперь в станицах и хуторах. В октябре окружком обвинил в недопоставках учетчиков, кладовщиков, завхозов и возчиков хлеба, в ноябре — сельских коммунистов, обличая их в сочувствии кулацким настроениям и покрывательстве расхитителей. Начались показательные расстрелы.
Комитеты содействия хлебозаготовкам — комсоды, в которые стекались самые бедные и злые, обыкновенно — бывшие батраки из пришлых, калеки и одинокие бабы, вдруг стали самой главной властью и измывались над станичниками с большой выдумкой. «Хлеб любой ценой!» — повторяли они вездесущий лозунг и в поисках спрятанного зерна ломали печки, разоряли соломенные крыши, ощупывали беременных — не мешок ли с мукой на пузо привязала, — обыскивали возвращавшихся с поля колхозников и, если находили у них в карманах хоть горсть зерна, тут же волокли сдавать гэпэушникам».
.
Михаил Квадратов // Анна Чухлебова. «Легкий способ завязать с сатанизмом». Рассказы. Издательство «ИД Городец», 2023
Часть 1. Заметки о книге
Перед нами яркая и неспокойная книга Анны Чухлебовой. Некоторый способ завязать с сатанизмом действительно обнаруживается, к последней странице это становится ясно. Вообще «Легкий способ…» — сборник рассказов о любви, чаще всего страстной и сильной, но с большой концентрацией смерти и нездоровья. С частичными переходами на другую сторону от мира живых. И сатанизм тоже есть, но он больше внешний, гормонально обусловленный. Медицинское явление первой половины жизни. И это точно не брюзжащий назидательный старческий сатанизм, происходящий от неполадок в желчном пузыре. К слову, второй половины жизни иногда и не случается, в книге про это тоже говорится. Людям с панглоссианским устройством сознания, которым кажется, что все всегда будет хорошо, лучше такие книжки не читать. Хорошо ни в конце жизни, ни в финале книги не будет. Будет всяко-разно, статистически усредненно: кто-то доживет даже до коммунизма, а кто-то — точно нет, тут уж как подброшенная в воздух монетка ляжет на землю. «Лично мне высшее образование дало привычку к смерти. Годами я таскала ее с собой, как заряженный ствол, пока не выпустила всю обойму в своих текстах. Бог знает зачем еще нужна привычка к смерти — наверное, с ней не так страшно жить. Смерть требует мифа, чтобы быть не такой пустой, и смерть требует ритуала, чтобы стать праздником». Выдуманное писателем всегда живет с ним рядом, изнутри и снаружи. В любых художественных текстах, как ни зашифровывай, все про любовь и смерть. Но в «Легком способе…» любовь и смерть как-то уж совсем близко. Тут и телесность описана ярче, так, что это становится близким к символизму. Заползаний в чернуху нет, чернуха — тогда, когда неталантливо. Здесь талантливо. Про кладбища, буйство и привидений; но эти явления — только материал, из которого определенным образом строятся наши представления о мире. У Анны Чухлебовой все организовано сложно и тревожно. Ведь можно всю жизнь втайне полагать, что если есть манную кашу, как велела бабушка, то обязательно попадешь в рай. А можно начитаться разных эдаких книг и вдруг что-то понять. И откровения в них окажутся не совсем жизнеутверждающим. Начнешь сомневаться, а с этим жить тяжелее. Хотя казалось бы, куда уж тяжелее. Ну а самый легкий способ завязать с сатанизмом, да и с чем угодно, конечно, — умереть.
Часть 2. Художественные приложения
«Когда ты умер, мы остригли волосы. Смерть твоя, страшная, египетская, пришла неожиданно. Смыла со сцены жизни, как дождичек в четверг. Мы вжались в бархатные кресла, зажмурили глаза, стиснули челюсти. Пытались не быть вслед за тобой — и не смогли. Десять твоих бывших жен, девять усталых тещ, трое слабых детей. Последние пара приятелей несут гроб у головы, у ног уже какие-то наемные. Черным космосом затянутый, бестобойный мир, горькая сирота, сирая безотцовщина — вот что без тебя стало. Впрочем, пока ты оставался с нами, было намного хуже.
Лисица моя, синица моя, да где там синица, журавль, конечно. На небе журавль. Я седьмая, после меня еще трое. С восьмой застала тебя в ванной, на заходящейся негодованием стиральной машинке.
— Сломайте мне еще! — сказала грозно, пока она соскальзывала, прикрывая грудь нестираным полотенцем.
Выпроводили как-то, сели на кухне. Поцеловала в левый глаз, затем в правый. На следующий день подали на развод. С восьмой все кончилось через месяц — забытый на тумбочке смартфон, третий размер девятой. С этой держались долго — много работала, командированная. Десятая, в духах и платьях, явилась к ней сама. Сначала скалилась, потом рыдала и грозила самоубийством. Она же и толкнула тебя в окно, собрав свои тщедушные силенки в грозовую ярость. Посадили, конечно. Вместо десятой с нами остриглась несбывшаяся одиннадцатая. Хорошая девка, до счастья голодная.
Жутче нее плакала только первая — женились молодые, пузатые, с двойней. Дети теперь подростки — мальчик бегает глазами по женам отца, в черном хороши, горе стройнит. Да где тебе там, детеныш, с таким-то маминым бычьим профилем. Слава богу, девочка пошла в отца. Хоть что-то в мире осталось ладное, фиалковое.
Все началось с буквы “ф”, она моя любовь, а вовсе не ты. Фабула, фея, фарфор — бархатное фиолетовое фырчание, а не слова. Ладно уж, Фетисов, жаль, не Фёдор, фатальный мой фаворит. За завесой фатина ты далеко, а “ф” ближе некуда, на кончиках губ. Только выдохни, как тогда, на свадьбе, целуя тебя под ивой. Вдали от глаз невесты, моей лучшей подруги, шестой.
— Сдурела, Настя? Больной он, — говорила ей с самого начала, а она все равно позвала дружкой.
Подумаешь, шестой брак в тридцать пять. Когда на небе полыхает любовь, ангелы падают, спалив крылья. Летят сквозь радугу, меняют конфигурацию аксессуаров на голове, обзаводятся штучками между ног. Седьмой брак в тридцать шесть, смерть в сорок. От платья я отказалась, уж больно тошно было помнить Настино. Но что уж теперь, свое горе несу, как самурай — честь. Позор смыт кровью, навеки. А веки у тебя были дивные, с прозрачными ресницами, хотя сам брюнет. Что-то неуловимо кроличье, красноглазое, беззащитное. Тебе бы расстреливать кого на краю рва сиплой осенью — было б нелепо и так красиво».
.
Михаил Квадратов // Владимир Березин. «Уранотипия (Фотография Иерусалима)». Роман. Издательство «Азбука», 2024
Часть 1. Заметки о книге
Уранотипия — условный прототип фотографии — получение изображения на носителе, пропитанном солями урана. Уран, конечно, продолжительность жизни не увеличивает, но такова уж судьба первопроходцев. Удачливые долгожители — это другое. Они обычно движутся во втором и третьем ряду. В романе несколько сюжетных линий, которые сплетаются и дают объемную картину. Можно даже следить за какой-нибудь одной или за несколькими, выбирай что душе угодно. Любовь, смерть, мистика, религия, война. Вот изобретатель уранотипии, получивший идею от алхимика, который солями урана лечил его жену от кашля. «Уран стал его путеводной планетой, а уранилнитрат — рабочим веществом. Наконец, после нескольких лет проб и ошибок, он поставил большой деревянный ящик напротив брошки с изображением слона и через час получил почти идеальное изображение животного на пластине». А врач-алхимик пропал, потому что «пытался лечить князя Разумовского препаратами из мумий, что не понравилось Церкви». В общем-то все это про «то что вверху» и «то что внизу». Про Иерусалим горний и дольний, про Святую землю и русский Иерусалим, построенный в ледяной пустыне. Про боевых слонов, между прочим. «Но кажется мне, что слон у нас есть символ Востока, который у нас, как говорится, как корове седло. Слон у нас слоняется, послоняется — и пропадет. В трех соснах заблудится, в снегу увязнет, а по весне найдут». Про монахов и проповедников на севере. Основная часть книги — происшествия на Святой земле лет двести назад, где, как всегда, шпионы, путешественники, авантюристы. «— А скажите, Михаил Павлович, британцы все о нас знают? / — В пределах допустимого. Тут лучше пусть знают что-то, понятное уму, полная скрытность рождает нежелательные фантазии». Это в точку. Перед очередной войной в Палестину прибыла секретная миссия картографов — военных разведчиков. «Без карты армию ждет поражение, с картой выигрывается не битва, а война целиком. Она выигрывается до первых выстрелов». Персонажи романа переливающиеся, притворяющиеся, маскирующиеся: «…впрочем, хозяин был армянин и с разными гостями вел себя по-разному, притворяясь то греком, то турком, а то евреем». Но картина происходящего постепенно все-таки складывается, все по местам, все объяснится. А еще почти каждый абзац книги можно цитировать; словесного же наполнителя, который часто применяют для построения крупного романа, практически нет. Хотя в «Уранотипии» (в книжной версии) — 288 страниц, это немного. «На Востоке война идет всегда, война тут рождается из обильного песка, из редкой воды, из оливкового масла, из вина и уксуса. Одним словом, война рождается из всего, из чего можно. Писание говорит, что тут будут воевать и в час перед концом».
Часть 2. Художественные приложения
«Впрочем, французские литераторы тоже доверия не вызывали. Моруа читал роман, писанный французом про молодого оборванца, что бежал из монастыря, пристал к солдатам и за геройство в битве со шведами царь сделал его дворянином. Но молодой повеса тут же сошелся с женой царя, и тот решил отрубить ему голову. Спасло молодого повесу то, что царь утонул во время наводнения. Подробные описания страсти, смятых простыней, криков и пряток за портьерой капитан Моруа пропускал. Но автор, помимо любви, был любителем птиц и так же детально, как соединение человеческих тел, описывал жизнь птиц далекой страны — орлов, ястребов, куропаток, голубей и тетеревов. Это был неполный список, но капитан увлекся и стал запоминать их повадки. О птицах родной страны он давно забыл, а вот эти птицы его занимали.
Это было лучше, чем истории о башибузуках, и минаретах, и любви к прекрасной турчанке, которая, разумеется, попадает на невольничий рынок, а оттуда — в гарем. Конечно, она погибает в конце от страсти, освобождая влюбленного европейца от обязательств. Таких романов Моруа прочитал тоже несколько.
Со странным аппаратом, что привезли русские, дело было устроено, теперь предстояло выяснить, что за алхимик явился на Святой земле. Кажется, он тоже явился из России. В алхимию Моруа не верил, но верил в ее идею, что заставляет людей совершать безумства.
Он помнил старую притчу, хорошо описывающую отношения людей с золотом.
Один человек решил найти магический камень, который превращал бы простое железо в золото. Он повесил себе на шею большую железную цепь и отправился в дорогу. Когда он видел камень, он прикладывал его к цепи и смотрел, не стала ли она золотой. Прошло много лет, а человек все бродил по свету в поисках магического камня. Он машинально прикладывал камни к цепи, отбрасывал их в сторону и, забывая посмотреть на цепь, шел дальше. Как-то, присев отдохнуть, он случайно посмотрел на цепь. Она была золотой.
Это была притча, описывающая отношения людей и любых ценностей. Но золото было фетишем, ценностью абсолютной, заставляющей людей делать необычные поступки. А если людей, смущенных чудом, наберется достаточное количество, это уже фактор политический, и нужно понять, как это повлияет на торговлю и движение войск. Никакого превращения может и не быть, но что-то заставляет отчаянных людей надеть на шею железное ярмо и, бросив дом и семью, посвятить себя поискам. Таких людей можно объединить или, наоборот, воспользоваться расстройством их умов».
.
