Подписаться на Telegram #буквенного сока
Михаил Квадратов // Андрей Платонов. «Котлован». Повесть. Серия «Несветлое будущее. Лучшие антиутопии ХХ века». Издательство «Феникс», 2021
Часть 1. Заметки о книге
Знаменитая повесть создана в начале 30-х, в СССР впервые опубликована только в 1987 году в журнале «Новый мир». С тех пор о «Котловане» много написано, многими книга прочитана. Но, видимо, периодически полезно об этой вещи вспоминать — хотя бы потому, что случаются периоды, когда антиутопия подкрадывается к реальности довольно близко. До сих пор кажется удивительным включение непростого текста Андрея Платонова в школьную программу: вряд ли большинству старшеклассников удается ее по-настоящему освоить. А для утилитарных целей учитель литературы всегда может аккуратно вырезать из тела книги некоторые важные отрывки. Известно, что Платонов искренне поддержал Октябрьскую революцию, однако через какое-то время обнаружил (будучи электротехником по основной профессии): новый механизм, несомненно, сконструировали, но что-то пошло не так. И машина стала опасна даже для самих изобретателей. Тогда же, как утверждают злые языки, могло произойти расщепление личности великого писателя: по ночам он видел себя со стороны, работающим за столом. Но усилия не прошли даром: Платонову удалось создать уникальный художественный язык, стилизовать речь под реалии власти безграмотных, но решающих чужую судьбу: убить или оставить на потом, для пользы.
— Какие слова начинаются на «а»? — спросил активист.
Одна счастливая девушка привстала на колени и ответила со всей быстротой и бодростью своего разума:
— Авангард, актив, аллилуйщик, аванс, архилевый, антифашист! Твердый знак везде нужен, а архилевому не надо!
— Правильно, Макаровна, — оценил активист. — Пишите систематично эти слова.
Женщины и девушки прилежно прилегли к полу и начали настойчиво рисовать буквы, пользуясь корябающей штукатуркой.
Эта повесть, безусловно — мрачная фантасмагория и гротеск, но все явления легко узнаваемы. Если антиутопия — это то, что по определению жанра может ждать общество в тревожном будущем, то в повести «Котлован» показана антиутопия, на тот момент воплотившаяся. И отзывающаяся во все времена последующие.
Часть 2. Художественные приложения
«Близ церкви росла старая забвенная трава и не было тропинок или прочих человеческих проходных следов — значит, люди давно не молились в храме. Чиклин прошел к церкви по гуще лебеды и лопухов, а затем вступил на паперть. Никого не было в прохладном притворе, только воробей, сжавшись, жил в углу; но и он не испугался Чиклина, а лишь молча поглядел на человека, собираясь, видно, вскоре умереть в темноте осени.
В храме горели многие свечи; свет молчаливого, печального воска освещал всю внутренность помещения до самого подспудья купола, и чистоплотные лица святых с выражением равнодушия глядели в мертвый воздух, как жители того, спокойного света, — но храм был пуст.
Чиклин раскурил трубку от ближней свечи и увидел, что впереди на амвоне еще кто-то курит. Так и было — на ступени амвона сидел человек и курил. Чиклин подошел к нему.
— От товарища активиста пришли? — спросил курящий.
— А тебе что?
— Все равно я по трубке вижу.
— А ты кто?
— Я был поп, а теперь отмежевался от своей души и острижен под фокстрот. Ты погляди!
Поп снял шапку и показал Чиклину голову, обработанную, как на девушке.
— Ничего ведь?.. Да все равно мне не верят, говорят, я тайно верю и явный стервец для бедноты. Приходится стаж зарабатывать, чтоб в кружок безбожия приняли.
— Чем же ты его зарабатываешь, поганый такой? — спросил Чиклин.
Поп сложил горечь себе в сердце и охотно ответил:
— А я свечки народу продаю — ты видишь, вся зала горит! Средства же скопляются в кружку и идут активисту для трактора.
— Не бреши: где же тут богомольный народ?
— Народу тут быть не может, — сообщил поп. — Народ только свечку покупает и ставит ее Богу, как сироту, вместо своей молитвы, а сам сейчас же скрывается вон.
Чиклин яростно вздохнул и спросил еще:
— А отчего ж народ не крестится здесь, сволочь ты такая?
Поп встал перед ним на ноги для уважения, собираясь с точностью сообщить.
— Креститься, товарищ, не допускается: того я записываю скорописью в поминальный листок…
— Говори скорей и дальше! — указал Чиклин.
— А я не прекращаю своего слова, товарищ бригадный, только я темпом слаб, уж вы стерпите меня… А те листки с обозначением человека, осенившего себя рукодействующим крестом, либо склонившего свое тело пред небесной силой, либо совершившего другой акт почитания подкулацких святителей, те листки я каждую полуночь лично сопровождаю к товарищу активисту.
— Подойди ко мне вплоть, — сказал Чиклин.
Поп готовно опустился с порожек амвона.
— Зажмурься, паскудный.
Поп закрыл глаза и выразил на лице умильную любезность. Чиклин, не колебнувшись корпусом, сделал попу сознательный удар в скуло. Поп открыл глаза и снова зажмурил их, но упасть не мог, чтобы не давать Чиклину понятия о своем неподчинении.
— Хочешь жить? — спросил Чиклин.
— Мне, товарищ, жить бесполезно, — разумно ответил поп. — Я не чувствую больше прелести творения — я остался без Бога, а Бог без человека…
Сказав последние слова, поп склонился на землю и стал молиться своему ангелу-хранителю, касаясь пола фокстротной головой.
В деревне раздался долгий свисток, и после него заржали.
Поп остановил молящуюся руку и сообразил значение сигнала.
— Собрание учредителей, — сказал он со смирением.
Чиклин вышел из церкви в траву. По траве шла было баба к церкви, выправляя позади себя помятую лебеду, но увидев Чиклина, она обомлела на месте и от испуга протянула ему пятак за свечку».
Михаил Квадратов // Алексей Колесников. «Укрытие». Сборник рассказов. Серия «Во весь голос». Издательский Дом «Городец», 2025
Часть 1. Заметки о книге
Антиутопии бывают близкие к настоящему или же не очень. Иногда они асимптотически приближаются — такова повесть «Котлован». И сборник рассказов «Укрытие» Алексея Колесникова таков, местами он напрямую резонирует с «Котлованом», здесь есть и своя заброшенная стройка, и близкие к платоновским персонажи. И время, видоизменное, но наше.
«Мой тесть продает самогон и фёдорам, и бунинцам, хотя, в принципе, он за фёдоров, потому что думает, будто фёдоры воюют за правительство. Но он же не хочет понимать, что фёдоров правительство мочит потихоньку‚ и все».
В рассказе-антиутопии «Гражданская» всё ожидаемо неспокойно. И котлован в повествовании есть, куда ему деться, правда, сильно заросший. Уже постапокалипсис? Нет еще, поживем, подергаемся.
«”В меня, в меня”, — как всегда, подумалось Ивану. Эта мысль, одна на всех, возникала у всякого, кто стоял сейчас у края котлована. Новоколоденцы приподняли лица и замерли. Снизу они были подсвечены экранами телефонов, а сверху огнем голодной железной акулы».
Особенно тесно примыкает к платоновской прозе «Житие пролетария»: «На праздники пролетарий разрешал разливать кипяток своим детям. Дети очень любили чайник, за его белый цвет и тепло. Детей у пролетария было много, целый народ». Еще в сборнике есть щемящий рассказ-фантасмагория о кошках «Звериная сила великой любви». Есть и эсхатологический сюжет о воскресающем старике Лазареве. Да, бывает, что кто-то воскресает, где-то мы это уже слышали. «Мой первый, второй, третий и последующие обстрелы» тоже заявлен как фантасмагория, хотя кажется, что именно он ближе всего к реализму.
Действительность в «Укрытии», с одной стороны, описана с филигранной точностью, с другой — частично преломлена где-то там, во всеобщем магическом бессознательном. И этот сплав определенно делает прозу Колесникова выдающимся явлением.
Часть 2. Художественные приложения
«Мохов, прищурившись, вгляделся в зарождающийся рассвет. Из-за рощи солнце с аккуратным контуром, как по леске, ползло всё выше и выше.
— Сделаем так, — сказал он. — Семь выстрелов по цели, а пять по рощице. Вот туда, где погуще, понял? Отнеси — пусть скорректируют. Скажи, я приказал.
Выстрелы разбудили всех, кому удалось к этому часу сохранить сон. Раскрывались глаза, разлипались складки кожи, оживали‚ урча‚ желудки. Ефрейтор Данилов вскинулся и долго смотрел на безмятежно спящего товарища с исцарапанным носом. Лейтенант Беседин брился одноразовым станком. Чихнув, порезался. Кровь смешалась с пеной. Мохов, усевшись на капот уазика‚ смотрел в бинокль на рощу.
Полетели наконец снаряды и по ней. Первый, второй, третий, четвертый и пятый. Она загорелась почти сразу. Взметнулись к небу грибки дыма один за одним, а потом занялась роща. Все, кто не имел дела‚ глазели на начинающийся пожар. Солнце между тем заняло то место, откуда его движение станет заметно только после полудня. Оно напоминало теперь раскаленную монетку.
И тут в наступившей тишине заревело чудовище, капризно зашипело. Потом послышался грозный рык. Огромное, рыжее существо взметнулось в прыжке над макушками деревьев и, как казалось издали, медленно поплыло с раскрытой пастью по небу к солнцу. И чем быстрее
лапы, разверзнутая пасть, канаты усов кошки Рыжухи приближались к солнцу, тем громаднее она становилась, грозя перекрыть собою весь горизонт.
Тело Николая покоилось на немыслимой глубине у молодой ели в роще. Где-то там, в Подмосковье безмятежно спала внучка Николая Ерохина Леночка. Ее мать уже проснулась и подводила глаза у зеркала. А ее мама — Вера Владимировна — лежала в больнице с раком печени и в этот час молилась, глядя с койки в окошко. И думала, конечно, о своем пропавшем муже Коле — именно с ним сейчас хотелось поговорить.
Да что там Ерохины. Страна, мир‚ планета, вселенная — все жило и хотело жить дальше, но растревоженная кошка достигла солнца, скомкала его и утащила, как блин со стола».
Михаил Квадратов // Максим Жегалин. «Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века». Документальный роман. Издательство Individuum, 2025
Часть 1. Заметки о книге
«Бражники и блудницы» Максима Жегалина — документальный роман о самой яркой части Серебряного века, с 1905 по 1921 год. События приведены в хронологическом порядке, часто расписаны по дням, это позволяет охватить общую картину, проследить параллельно происходящие процессы. Чрезмерной научной строгости при изложении, разумеется, нет, но вот если весь этот материал представить в виде скупо оформленных выписок или дневниковых цитат, то не филологический читатель непременно заскучает и завязнет (хотя для специалистов список использованной литературы приводится, всё как положено, почти сотня монографий и томов мемуаров).
«Май 1905
15 мая телеграфисткам петербургского телеграфа наконец-то разрешают выходить замуж за кого они хотят. До этого телеграфистки могли выходить замуж только за телеграфистов — чтоб не нарушать телеграфную тайну. Параллельно с этим японский флот полностью уничтожает русскую эскадру в Цусимском сражении.
Гиппиус и Мережковский путешествуют по Константинополю. Брюсов с Петровской собираются ехать в Финляндию. Андрей Белый пишет романтическую поэму, Блок приглашает Белого в Шахматово. Весь май бушуют грозы».
Динамичное описание, легкая речь, не текст, а нежная игра в серсо. Впрочем, кто-то в отзывах сравнивает повествование в «Бражниках» с калейдоскопом. Да, мы наблюдаем, будто в детской трубке-калейдоскопе, отражения и тени, стекляшки и бусины, складывающиеся в цветные движущиеся узоры. Внутри трубки есть ещё и обрывки бумаги: куда писателям без страниц. Да, смотровое отверстие трубки усилено линзой, чтобы лучше рассмотреть персонажей, их чудачества, излишества, гримаски. Но ведь то чудачества великих.
«Май 1916
Тем временем футурист и король времени Велимир Хлебников в Царицыне: его призвали в солдаты, и сейчас он находится в учебной роте. Занятия строем кажутся ему пыткой, он боится сослуживцев, те же просто издеваются над странным поэтом и называют его “оно”.
“Я дервиш, йог, марсианин, что угодно, но не рядовой пехотного запасного полка!” — возмущается Хлебников и просит художника-врача Кульбина прислать ему освободительный диагноз».
Но вот наступает известный год, трубка падает, внутри что-то разбивается, в подглядывательной полости темно, но узоры всё равно различимы, хоть и серые, и не совсем симметричные… Что же теперь с ними будет?..
Часть 2. Художественные приложения
«1911
Амундсен достигает Южного полюса. Империи спускают на воду военные корабли. В Турине проходит конкурс телеграфистов: победителю удается передать полторы тысячи слов за час.
<…>
2 января в Петербурге, в квартире поэта Алексея Толстого и его жены, художницы Софьи Дымшиц-Толстой, происходит веселый маскарад. Тема — животные, для чего Толстой попросил жену Сологуба Анастасию Чеботаревскую добыть несколько редких обезьяньих шкурок. Чеботаревская постаралась и достала шкурки у знакомого врача с обещанием вернуть все в целости.
И вот — маскарад у Толстых. Ряженые скачут под неистовую музыку, в углу на диванчике сидит писатель Алексей Ремизов, известный своими странными выходками. Никто не может понять, когда Ремизов врет, а когда говорит правду.
(“Зинаида Николаевна, а вы на икру-то особо не налегайте”, — однажды через весь стол сказал он Зинаиде Гиппиус на каком-то званом обеде. Никакой икры на столе не было, Гиппиус была фраппирована.)
Ремизов кажется то чертом, то магом, он пишет письма на старорусском и любит рядиться в маску козла. И вот он наблюдает за маскарадом и видит, что рядом с ним на диване лежат несколько прекрасных обезьяньих шкур.
“Хм, — думает Ремизов, — а почему бы и нет?”
На следующий день, 3 января, веселый маскарад происходит уже в квартире Сологуба. Хороводы, танцы, девушки в античных костюмах, мужчины в костюмах древних германцев. Среди гостей, помахивая хвостом, ходит писатель Ремизов. Обезьяний хвост аккуратно приделан к его пиджаку.
Только через несколько дней до Анастасии Чеботаревской доходит, что обезьяний хвост Ремизова безжалостно оторван от шкурок, которые она должна вернуть знакомому врачу.
Страшный скандал: жена Алексея Толстого настаивает, что хвост оторвал Ремизов. Чеботаревская пишет гневное письмо Ремизову. Ремизов говорит, что он хвоста не отрывал, а уже нашел его отдельно лежащим от шкурки. Чеботаревской приходится извиняться. Сологуб думает, что хвост оторвала Толстая и во всем обвинила чудака Ремизова. Сологуб оскорблен — он разрывает отношения с Толстым. Кто же оторвал хвост на самом деле?
Меж тем в Санкт-Петербурге оттепель и наводнение. Блок в неврастении: до такого состояния его довело утомительное летнее домостроительство, петербургская осень и напряженные отношения с Любовью Менделеевой. Доктор прописывает Блоку шведский массаж: поэт исправно ходит к массажисту и чувствует, как расслабляются мышцы, а в груди образуется что-то наподобие музыкального инструмента».
