Поэтический спектакль «Любовь без парашюта» в инсценировке Нины Дунаевой был поставлен в Театре им. М.А. Булгакова (Москва). Премьера состоялась 3 апреля 2021 года. Режиссёр спектакля — Анна Куликова. Роль Ольги Подъёмщиковой в постановке исполняет Нина Дунаева. Роль Сергея Белозёрова — актер Сергей Куликов. Андрей Коровин в спектакле играет самого себя.
В 2021–2025 годах спектакль показывался в Музее С. Есенина (Москва), Культурных центрах «Онежский» (Москва), «Москворечье», ДК «Подмосковье», Творческом пространстве «Девятка» (Тула), в Тульской областной научной библиотеке, в Ямало-Ненецком окружном музейно-выставочном комплексе имени И.С. Шемановского (Салехард), в рамках фестиваля звучащего слова «На просвет» (Суздаль), Всероссийского литературного фестиваля «КУБ» (Дом актёра, Красноярск), фестиваля памяти поэта Виктора Сосноры «СОСНОРА\ФЕСТ» (Дом отдыха «Комарово» СТД РФ, Санкт-Петербург), Международного литературного фестиваля им. М.А. Волошина (Елабужский государственный музей-заповедник, Елабуга, Национальная Библиотека Республики Татарстан, Казань) и на других площадках.
Спектакль отмечен наградами театральных фестивалей: Дипломом Международного театрального фестиваля частных театров «Московская обочина» СТД РФ и ВТО — Спецприз жюри «Верность памяти» (2022), Дипломом Московского областного театрального фестиваля «Долгопрудненская осень» — за возрождение на сцене культуры поэтического слова (2022).
Любовь без парашюта
Драма по стихам Сергея Белозёрова, Андрея Коровина, Ольги Подъёмщиковой
Драма основана на реальных событиях.
Действующие лица:
Сергей Белозёров
Андрей Коровин, он же Автор
Ольга Подъёмщикова
Сергей Алексеевич Белозёров (1948–2002) родился на Дальнем Востоке. Был первым мужем Ольги Подъёмщиковой. Работал журналистом. В 83-м году был сослан на станцию Зима Иркутской области. Единственная поэтическая книга «Словарь далей» вышла в 1989 г. Умер в Туле на 55-м году жизни.
Ольга Николаевна Подъёмщикова (1961–2000) родилась в Туле. В 22 года поехала в Сибирь вслед за сосланным туда возлюбленным Сергеем Белозёровым. В браке с ним родилась дочь Анна Белозёрова (1984–1994). Ольга работала журналистом, активно занималась общественной деятельностью. Трагически погибла в 39 лет во время пожара под Тулой. Посмертно изданы книги: «…Вернись мне отблеском мгновенным» (2001), «Зима» (2021).
Андрей Юрьевич Коровин (1971 г.р.) родился в Тульской области. В 90-е годы был женат на Ольге Подъёмщиковой. Автор более 10 поэтических книг. Основатель и руководитель литературного салона в Музее-театре «Булгаковский Дом» (Москва) и Международного культурного проекта «Волошинский сентябрь».
Пролог
Андрей: Всё куда-то уходит — любовь, море, ореховые и яблоневые сады… так много наших уже ушло, а мы всё плывем куда-то в руках бесполезного времени. Всё проваливаемся в пропасть дней, месяцев, лет. Только и отмечаем, что рядом нет уже этих любимых нами людей, домов, городов. Все куда-то уходят, оставляют свои стихи, вещи, письма, голос, мы всматриваемся в их лица, такие знакомые когда-то, такие красивые лица, а их больше нет рядом с нами или вообще больше нет, только ветер и голос, только запах и эхо, привкус горечи, вкус ванили, немного корицы. Мы никогда не любили так, как любим теперь. И никогда не будем любить так, как любили прежде. Мы — другие, каждую секунду времени мы превращаемся в прошлое. А прошлое становится нами — такими, какие мы есть.
…Мои двадцать лет сорвало с катушек. Я влюбился, как юный бог, — горячо и всерьёз. Но я ещё не знал тогда, что женщина — это песня без текста: пока помнишь её мелодию, она с тобой. Впрочем, бывают женщины-меломаны, с ними возможно множество мелодий. Она была из таких. Жила в старом дворянском домике в центре Тулы. Была старше, опытнее меня. Красивая, независимая, гордая. С тех пор, как мы стали вместе, меня возненавидели все мужчины из её окружения. Все, кто её желал, вожделел, надеялся и, вероятно, верил. Про меня распускали сплетни, наводили порчу и даже, кажется, пытались убить. Спасло меня то, что она была на моей стороне.
Однако всё это случится много позже. А тогда, в 84-м году, была Зима.
Сцена первая
Город Зима Иркутской области. Комната Ольги и Сергея. Ольга пишет письмо подруге.
Ольга: Юлюшка, подружка, здравствуй, родная!
Я в Зиме, к сожалению, и в буквальном смысле тоже. У нас тут было вначале тепло, а вчера просыпаемся — снег, сугробы и -8º. Вот за что нам платят коэффициент.
Ехала я сюда с большим блеском. Поезд фирменный «Байкал», одна в купе, обслуживание отличное — вплоть до того, что разносят книги и журналы. Но и билет стоит 45 рублей. Ободрали! Серёжа встречал меня в Тулунé — это город, куда поезд прибывает на 3 часа раньше, чем в Зиму. Сижу читаю, 3 часа ночи местного времени, выглядываю в окно — он, садится в мой вагон. Лечу к нему, опережая собственный визг.
Он тут похорошел, помолодел, отпустил бороду, если бы я его впервые увидела сейчас — влюбилась бы. Глубокомысленно-мрачное выражение лица в сочетании с каким-то бесовским, лукавым взглядом.
Работает на двух работах, добытчик. Бегает по магазинам, кормит меня, выводит выгуливать. Не знаю, когда успевает писать стихи, но они у него рассованы везде (в карманах, постельном белье, мыльнице, коробках от моих духов). Он, как белка, прячет их, чтобы довести до ума, а потом забывает, куда спрятал.
Автор: Сергей был моложе своих литературных товарищей по свинцовому веку — Леонида Губанова, Аркадия Кутилова и других, но рушащаяся советская система успела и его зацепить своей когтистой лапой.
Сергей: «Надежда русской поэзии!» — писала обо мне «Литературка», но печатать не печатала. Начавшаяся в «Комсомолке» журналистская карьера закончилась отсутствием заработков и личными неурядицами… Продолжением отношений с советской властью стало судебное преследование.
Автор: Когда Белозёрова в 83-м году сослали в трехлетнюю ссылку в Сибирь, на станцию Зима, Ольга уже ждала их ребенка. Как последняя декабристка, она поехала в Сибирь добровольно, вслед за Сергеем.
Ольга:
Выпрямляется судьба.
Заполняются пробелы.
Никакие перемены
Не наступят никогда.
И за дни обид и бед
Жизнь покоем мне заплатит.
Выпит мёд. Еще есть хлеб.
И его надолго хватит.
Сергей:
Белозёров Сергей Алексеевич,
тридцати с незначительным лет,
терпеливо пытался отсеивать
сор от хлеба и счастье от бед.
Сито билось, как сердце, порывисто,
он не первый надеялся год,
что на донышке по справедливости
золотая крупица блеснёт.
Ну, а жизнь — без старания лишнего —
убеждала его: через сеть
не пройти её тяжким булыжникам,
да и лебедю не пролететь.
Он не верил, шатаясь от голода,
он стоял на своём, как всегда,
и сжимал в кулаке своё золото,
а когда разожмёт — пустота…
Он с долгами никак не расплатится,
он скитается по городам,
только сито дырявое катится
по пятам, по пятам, по пятам…
Автор:
зима в России еле движется
ломая сосны набекрень
стоит на косогоре лыжница
переходящая в мигрень
по склону солнце так и катится
усмешкою пронзая снег
и лает тени каракатица
разбег считая за побег
и невесомые как зайчики
на льду гнездятся рыбаки
а рыбы девочки и мальчики
сквозь лёд читают им стихи
Сцена вторая
Город Зима Иркутской области. Та же комната Ольги и Сергея. Ольга укачивает ребенка, пишет письмо подруге.
Ольга: Юленька, родная, здравствуй!
Прости, что опять пропала. До того надоедает писать на работе, что дома — любая работа, только не писать. Спасибо за посылку. На работе выматываюсь. Анютка ночью спать не даёт. Просыпается, когда мокренькая, и будит нас. Днём гуляет на улице в колясочке. У нас потеплело. На улице градусов 10. Но Анька орёт целый день — зубы. Погода — сырой ветер с Байкала или — тоже сырой — с Саян.
Весна — у меня всегда «географическая тоска». В Туле была по морю. Здесь — по Туле. Весной почему-то особенно тяжело. Видимо, из-за «европейской» погоды. Сыро, ветрено.
Иногда пишу стихи. Посылаю последнее.
Встречу на улице — не узнаю,
Только и помню — о скором лете,
Стала не добрая и не злая,
Стала спокойнее всех на свете.
Не удивляюсь. Тревоги — мимо.
Мимо слова. Не пугаюсь взглядов.
Недостижимое достижимо.
Только уже ничего не надо.
Сергей:
…вот и живёшь,
и живёшь, и живёшь,
плачешь, пророчишь,
смеёшься и врешь,
ходишь по городу
с анной карениной,
с тихой улыбкой
стихотвореньиной,
вечно торопишься,
вечно опаздываешь,
и скворцы посвистывают
за пазухой…
…зеленоглазый
и деревянный,
принадлежащий
марьеиванне,
ты образуешься,
всхлипнешь, разинешься,
ёкнешь испуганно
сердцем резиновым,
руки пустые
и губы сухие —
господи, звёзды
сегодня какие!
Автор: Несчастье случилось неожиданно — Анечка, дочь Ольги и Сергея, оказалась тяжело больна. Заметили это не сразу. Но прогнозы были неутешительными. Так в их доме поселилось горе.
Ольга:
Отведи беду, отведи!
Из далёкой дали приди,
ключевой водой охлади,
от судьбы слепой огради.
Чтобы лоб её не горел,
чтоб не таяла тельца тень,
чтобы светом её согрел
каждый солнце несущий день.
Отведи беду, отведи!
Ты живую воду найди
и в ладонях нам принеси,
от беды великой спаси.
И прикрой от ветра спиной,
окружи высокой стеной,
чтобы боль её отошла
чтобы дочка моя жила.
Отведи беду, отведи,
из далекой дали приди.
Сергей:
…И тогда-то
из больничной палаты
выйдя в солнце и снег,
в небесах шум и смех
я услышал, и вдруг глуповато
внял тому, что понятно для всех:
люди стали крылаты!
Ольга:
Потрясён, видит мальчик,
как, закрыв небосклон,
улетает от мачех
квадрильон Сандрильон!
Там вон пара влюблённых
встала в небе на миг,
всё ещё разделённых,
удивлённо-немых.
И парят без усилья
над притихшим леском,
чисто-белые крылья
сопрягая тайком…
Там вон женщина с мужем,
улыбаясь, следят
за смешным, неуклюжим
лётом их аистят.
И в проклятых палатах
бродят, как журавли,
тени в серых халатах,
побросав костыли…
Сергей:
…Вот и ночь опустилась,
шум небесный утих.
Снизойдёт ли, как милость,
шелест крыльев твоих?
Или где-то в России,
где стемнело давно,
бьёшься в стёкла чужие,
перепутав окно?
Или плачешь в метели,
и тебе не помочь?
Только льдинки хрустели
в предвесеннюю ночь.
Розой женского тела
просветлел небосклон.
Что вверху прозвенело?
Это смех или стон?
Что за пёрышко круто
ниспадает к щеке —
так изогнуто, будто
завиток на виске?
От небесного пыла
как оно горячо…
Ты меня не забыла,
не забыла ещё?
Ты хотела проститься
по-хорошему, да?
Что ж, прощай, моя птица,
насовсем, навсегда.
Как я рад, что крылатость
ты смогла обрести —
ты лети, моя радость,
ты лети, ты лети…
Ольга:
А с утра — чёрный платок
и твоё молчанье.
В небесах летит завиток
неземной печали.
Отчего-то кружится голова,
и нет сил смотреть друг на друга.
Значит, снова будем играть в слова,
когда в горле ком и в душе разруха.
Автор:
это странное чувство когда
часть тебя умирает навеки
поезда холода города
всё что было тобой в человеке
эти слёзы ночные взахлёб
над зарёванной детской кроваткой
эти звёзды иркутских трущоб
эти тульского солнца заплатки
и больничных палат торжество
над комочком любви и печали
эта девочка как божество
ей бессмертия не обещали
Сергей:
Захолонуло, похолодало,
ветром ударило сквозь пальтецо —
точно сквозняк потянул из подвала,
или товарный мимо вокзала
так прогремел, что немеет лицо!
Ветер и холод, холод и ветер,
полная воля невольным слезам…
Что, дорогой, неуютно на свете?
Всё это жизнь, и она не в ответе,
ты выбирал её, помнится, сам.
Автор: Несчастье случилось неожиданно — Анечка, дочь Ольги и Сергея, оказалась тяжело больна. Заметили это не сразу. Но прогнозы были неутешительными. Так в их доме поселилось горе.
Сцена третья
Город Тула. Редакция газеты «Молодой коммунар».
Андрей: В 85-м году Ольга вернулась из Зимы в Тулу и поехала с дочерью в Москву в надежде, что столичные светила смогут им помочь. Когда всё оказалось бесполезно, она вернулась из Москвы в Тулу и устроилась на работу в редакцию газеты «Молодой коммунар». Там мы и познакомились.
целовался потом на кухне не помню с кем
то ли лена звали а то ли яна
пили вначале шампанское кажется потом саке
падали с продавленного дивана
то ли бардовский вечер то ли фестиваль КСП
гитары и дамы ходили тогда по кругу
девочки резали бутерброды кто-то соорудил канапе
а я потерял из виду свою подругу
каждый хотел признания и любви
а получал полукомплименты и пьяные поцелуи
а когда Щербакова спели вдаль ушли его корабли
незнакомка Блока сказала
Ольга: Давай с тобой потанцуем!
———
Изюминка, безуменка, роман,
обман, лукавство, детства продолженье,
над бездной возношенье и крушенье,
раздел земли и неба пополам.
Библейское измены естество —
нет, не слиянье тел, а мысль — измена.
Лишь память безупречно-неизменна,
как будто отражение Его.
Я буду к вам жестока и нежна,
но где граница рая или ада?
Я только небу синему жена,
где всё — свобода и любви не надо.
Движенье бесконечности — к нулю.
Дикарка, амазонка — стану вашей?
Я Бога тень на облаке ловлю
и небо пью, зачерпывая чашей.
Андрей: При ближайшем рассмотрении в современный бинокль наверняка окажется, что я спутал карты, время и землю, но мне это совершенно не важно.
Ольга: Я люблю тебя!
Андрей:
продышала она
в телефонную трубку
и в этот момент
будто куда-то девался звук
я не слышал её слова
только дыхание
шорох волос
стук сердца
треск проводов
что угодно только не
Ольга: Я люблю тебя!
Андрей:
— что? что ты сказала?
по её дыханию
я понял что она сказала
что-то очень важное
— что? прости, перебои на линии!
Ольга: Я люблю тебя…
Андрей:
и — молчание
что? что говорят в ответ?
девушке на другом конце телефона
на другом конце света
так она хороша
так нужна мне сейчас
в этом омуте белого сна
созревающей юности
что я выдыхаю
— и я!!!
———
не понимаю как иначе
когда пронзают облака
простые девочка и мальчик
незамутнённые пока
они как буквы во вселенной
весны вступающей в права
а я простой вселеннопленный
случайно знающий слова
им как любовникам Шагала
то в розовом то в голубом
и дня и ночи вечно мало
на этом свете
на любом
Сцена четвертая
Черноморское побережье Крыма. Пансионат.
Андрей: По твоему настоянию я носил ужасно нелюбимые мной усы, чтобы казаться немного старше.
Ольга: А я завязывала волосы в два хвоста, чтобы казаться моложе.
Андрей: Твои хвостики были очень сексуальны!
Тогда еще действовали какие-то «связи», и по этим связям нам выбили путёвку в пансионат — почти на берегу моря…
Ольга:
Неужто здесь, в необжитом раю,
где даже яблоко таит угрозу,
не знать друг друга и, скрывая слезы,
вновь замирать у рая на краю?
Чтоб не обидеть Господа и власть
Его не обратить себе на горе.
Андрей:
А там — дельфины рассекают море,
спят звери, наигравшиеся всласть…
Ольга:
Мы станем смертны?
Андрей:
Суета и дым.
Бессмертье мы теперь найдем друг в друге.
Ольга:
И полетим, соприкасая руки,
над Витебском — игрушечным, родным.
Андрей:
это лето со сливками морем шумящим у рта
с душным вкусом ванили корицы гвоздики и ладана
это лето на ниточке света на ткани холста
на заброшенной даче в царицынском сне неразгаданном
Ольга:
это лето течёт по бульварам москвы босиком
унося по тверской все стихи поцелуи и бантики
это лето гуляет по ленинградскому.com
отдавая себя тополиной пушистой семантике
Андрей:
это лето наступит однажды как гитлеркапут
в Александрове куры снесут разноцветные яйца
а куда нам податься куда нас забытых зовут
нас бредущих по вечному свету бездомных скитальцев
Ольга:
В Крыму или, может, — в раю (в стране, омываемой ветром),
и песни ночами пою, и в горы взбегаю с рассветом.
К тебе, о возлюбленный мой… — «Песнь песней» в конвертике тлеет,
я тот виноградник зимой спасаю, храню и лелею.
Тебя, прислонившись к окну, веками, как Сольвейг, встречаю.
Единственный, только одну жду шхуну ночами к причалу.
Базилик, фонтанов, дворцов горячие камни — я дома!
Я помню коварных юнцов в глухих переулках Содома.
Любимый, сквозь тяготы дней, сквозь волны, сквозь вёрсты — искала.
Южнее, нежнее, странней… И шлюпка бросалась на скалы.
Безгрешная нежность молитв. (В плечо твоё тихо уткнулась).
Лавины проигранных битв. Моя запоздалая юность.
Андрей:
Я люблю тебя — в августе, в качестве сна,
В удивленье стоящую на табурете
Или в тамбурном вальсе пустого окна
В изложении нот, не гостивших на свете.
Это Моцарт играет, а скрипка поёт
В изложении нот из дождей и сплетений.
За окошком — то солнце, то дождик идёт,
Но от снов никогда нам не будет спасенья.
Я люблю тебя — в августе, в качестве сна.
В тот вагон, как безумный, хочу я вернуться.
Но его не найти нам уже никогда.
Даже если однажды сумеем проснуться…
Ольга:
Я пишу тебе письма тайно
на трепещущих птичьих крыльях.
Я тебе посылаю стаю
лёгких слов Голубиной книги.
Ты их будешь ловить губами,
будто дождь, будто колос хлеба,
не вникая, не понимая
этой тайны, упавшей с неба.
Голубиную книгу счастья,
сизокрылые строки эти,
в уголок забившись, в ненастье,
прочитаем взахлёб, как дети.
Сцена пятая
Город Тула. Снова редакция газеты «Молодой коммунар».
Андрей:
однажды
ко мне в редакцию
пришёл Белозёров
спросил с порога
Входит Сергей.
Сергей:
водка есть
у меня для тебя
подарок
Андрей:
и вытащил
из кармана пальто
нечто
похожее на трубку
Сергей:
это была ручка от зонтика
из таких новых импортных
тогда ещё только появившихся
Андрей:
она действительно была на неё
чем-то похожа
Белозёров закурил
набив её табаком из Примы
Сергей:
в последний раз
Андрей:
но зачем
Сергей:
есть поговорка
трубку и жену
не даю никому
жену я тебе уже отдал
бери и трубку
так что
водка есть
Андрей:
какое-то время
я хранил эту трубку
в ящике стола
а потом потерял
Сергей:
впрочем
как и жену
———
Бесплатное образование —
тем, у которых нет призвания.
А мы последнее потратили
на книжки, сборнички стихов,
чтоб к нам пришли преподаватели
Самойлов, Слуцкий, Смеляков.
Как славы нам и как добра желать,
мы изучали по ночам,
потом пришлось ещё доплачивать,
но так, судьбой, по мелочам.
Заплатишь — и не надо мучиться,
и весело держись за гуж
уроков музыки и мужества,
они рифмуются к тому ж.
Сергей пытается уйти.
Андрей:
Ах, куда Вы, Сергей Алексеевич?
Уезжаете — уезжайте.
Намело на ваши потери.
Разметало ваши пожары…
Это где-то у вас потеряно.
Эти строки универсальны.
И заглядываем рассеянно
В ежегодное расписание.
Уезжаете — уезжайте.
Получите билетик в кассе.
Только всё-таки приезжайте
К этой девочке на террасе.
Появляется Ольга.
Ольга: Анечка умерла… Умерла?!
Сергей демонстративно уходит.
Андрей:
как приезжала
первая скорая
говорила
ничего страшного
это простуда
через полчаса
вторая
это агония
я до сих пор
боюсь
детской больницы
на Мира
куда увезли тогда Анечку
тебе не разрешили
с ней остаться
реанимация
и когда мы пришли
через неделю
я всё понял
по глазам врача
ты тихо сползла
по стенке
и зарыдала
раньше
я никогда не видел
чтобы ты плакала
как мы жили
эту неделю
пили
да наверное пили
но ты каждое утро
ходила в больницу
просила пустить тебя
к дочери
носила яблоки и апельсины
которые не принимали
тебя
так и не пропустили
дорожку через снег
к могиле
расчищала вся редакция
я держал тебя под руку
чтобы ты не упала
в бесконечный снег
этих похорон
Белозёров
на кладбище не поехал
на могилку
ты принесла
Анечкины игрушки
помню уточку
и пластмассового зайчика
ты заказала
беломраморное надгробие
большой белый крест в изголовье
и стелу с портретом дочери
в ногах
это была твоя годовая зарплата
в газете
в тот год мы жили на мою
но и это не помогло
ты не умела остановиться в своём горе
прошёл год
но Анечка тебя
так и не отпускала
или ты её
и бесконечные горе и алкоголь
мучили твоё сердце
ты сбегала сбегала сбегала
побег стал твоим смыслом и целью
побег
от всего и всех
ты сбегала от жизни
и возвращалась
сбегала и возвращалась
Ольга:
Дитя мое, грустью своей захлебнувшись,
разбившись о слово, как о волнорез,
щекою прижавшись, от горя согнувшись,
я крест обнимаю твой. Наперерез
кладбищенский ветер, волнующий травы,
к приблудной собаке минутная жалость.
Родная, мы обе с тобою неправы,
ты — в том, что ушла, а я в том, что осталась.
Тепло ли тебе в том заоблачном доме,
где ангел тебя укрывает крылами?
Там свет и покой. Ну а вдруг ты порою
скучаешь по маме? Покинутой маме.
А я полюбила шиповника чащи,
осенних прогулок горчащую небыль
и больше не плачу. Но чаще и чаще
подолгу — с любовью — смотрю я на небо.
Андрей:
это быстрая скользкая глина
из которой лепили меня
запятнала рубашку и спину
от творенья до судного дня
этот пух словно снежные перья
что не выметешь из дому вон
это всё от неверья неверья
в то что если создал значит Он
и пока ты глазами не смеришь
обиталище духа Его
ты не веришь не веришь не веришь
ни в кого
ни в кого
Ольга:
Любимый мой, давай пытаться жить
и хлебом Божьей милости питаться,
как птицы возноситься, и метаться,
и кров искать, чтоб снова гнёзда вить.
Давай мы будем тихи и добры,
как дети — к кошкам, к душам нашим нищим.
Давай построим дом на пепелище,
забыв дни наших скорбей и борьбы.
Не будь судьёй и палачом не будь.
О милости прошу и снисхожденьи.
Во ад высокомерным нисхожденьем
мы сделали счастливый этот путь.
Позволь, чтобы умершее мое
дитя неотделимо было смертью.
Под сердцем выносила я её,
и мёртвую — опять ношу под сердцем.
Прости за то, что я — живая боль.
Что дочь свою я называю нашей.
Что ты моих страданий выпил чашу,
что хлеб для нас давно — полынь и соль.
Пойми, что мы с тобой теперь — одно
больное и измученное сердце.
Ни рельсами, ни вёрстами, ни смертью
теперь нам разлучиться не дано.
Ведь надо жить — такие, брат, дела.
Не осуждать ни словом и ни взглядом.
Ты только знай, что я не умерла
лишь потому, что ты остался рядом.
Андрей:
это спорная версия птичьего рая
та в которой нет Бога где он не играет
в сотворенье в защиту в спасение мира
видишь женщину знаешь теперь это лира
хочешь всё испытать возвращайся к расстрелу
где курил Гумилёв свои горькие стрелы
где клетчатку рычащую оком звериным
разрывает свинец пополам с никотином
у расстрелянных пальцы болят от рифмовки
дайте им полежать пододвиньте циновки
видно слишком суровая это работа
жить взаймы на полях
смерти нет идиоты
Ольга:
Нам былое уже не вернуть.
Что терпеть и тянуть в самом деле…
Отпусти меня в холод и жуть
этой мокрой октябрьской метели.
Тихо дверь за собой затворю,
Ключ в карман положу по привычке.
Я поеду к тому октябрю
на последней пустой электричке.
Там качается жёлтый фонарь,
со звездами ведущий беседу.
Там навеки октябрь, там — как встарь.
Я оттуда уже не уеду.
Андрей:
рим гортензия эвридика
сколько мусора в голове
ты пойди по москве пройди-ка
одинокий как муравей
Ольга:
здесь на всяких тверских бульварах
расставанья растёт трава
и влюблённые ходят пары
и влюбляют слова в слова
Андрей:
кто мы в брошенном этом мире
где уже ничего не ждём
Ольга:
мы сожители по квартире
омываемые дождём
———
Не смущайся — я только хотела
жить, светло и беспечно любя.
Просто каждая клеточка тела
так беспомощно помнит тебя.
И с доверчивой нежностью детской
я к тебе прижимаюсь щекой —
о, позволь мне быть юной и дерзкой,
раз уж ты меня сделал такой.
И, приветствуя эту разлуку,
я открою окно октябрю.
В первый раз… я целую вам руку.
Так несбыточно, странно люблю.
———
В моей квартире живы лишь часы.
Их слабый пульс поддерживает стены
бумажные. Здесь, на краю вселенной,
песок минут струится на весы.
Моей вселенной улицы темны,
и тротуар их шаток и непрочен,
и из домов выходят только ночью
бессонные жильцы моей страны.
Их силуэты зыбки — только тень,
и голоса — лишь отзвуки, обломки
далёких фраз. И наступивший день
оставит нам вопросы, недомолвки,
свет фонарей и шёпоты дождя,
движенье звуков, смутные намеки…
Уходим. Боже, как мы одиноки
и как мы совершенны, уходя.
Андрей: Она погибла в страшном октябре 2000 года. Сгорела на пожаре. Она поехала с друзьями отдохнуть на природе, на чужой даче… Когда утром приехали пожарные, деревянная коробка дачного домика выгорела дотла…
с тех пор так много счастья утекло
что патиной подёрнулось стекло
где мы с тобой — две птицы — трепетали
у низкого и пыльного окна
где улица как музыка видна
мы петь давно с тобою перестали
скажи мне кто из наших в том раю
я в осени оснеженной стою
в том октябре что стал твоей пропиской
твой дом теперь тебе и мне чужой
лишь домовой что мается душой
мне в этом доме нынче самый близкий
нам по утрам в окно звонил звонарь
качался мутно за окном фонарь
и ты спросонья открывала ставни
в халатике поверх ночного сна
и дом скрипел как старая сосна
как будто бы навеки был поставлен
Сцена шестая
Тула. Сергей и Андрей случайно сталкиваются на улице.
Сергей: Привет! Трояк есть? Взаймы…
Андрей: Серёж, у самого последний до зарплаты остался.
Сергей: Я отдам!..
Андрей: Знаю я, как ты отдашь… Ладно, держи вот.
Сергей отходит от Андрея, достает из кармана бутылку, отхлёбывает прямо из горла.
Автор:
… Город гонит прочь из дома.
Горек привкус губ знакомых.
Рук знакомых, глаз любимых.
Полночь проплывает мимо…
Воет ветер, в доме мыши.
Чья-то бродит тень по крыше.
Может, утро не настанет…
Кто-то плачет над мостами.
Гул ночной аэродрома.
Всё до одури знакомо.
От прощанья до прощенья
Невозможно возвращенье.
Сергей (разговаривает сам с собой или кем-то невидимым):
…Ты так всегда идёшь, как будто под тобою
стеклянная земля, прозрачная до дна,
и спутаны цветы внутри неё с травою,
и тихая звезда внутри неё видна.
Ты так всегда идёшь, что ангелы, немея,
мечтают взять тебя в хрустальный свой полёт,
но — бабочка небес и в камешке камея —
ты сразу там и здесь — кто знает наперёд?
Прости, что я бреду, как будто по болоту,
не поднимая ног, подошвами гребя,
я проживу и так — куда мне до полёта? —
я крепко на земле. Мне страшно за тебя.
———
Укачай меня, автобус,
Увези меня, автобус,
За семнадцать остановок
От возлюбленной моей.
Я отдам тебе, автобус,
Пять копеек — за дорогу
И за то, что ты надёжней
Поездов и кораблей.
И хотя ты еле едешь
И гремишь меланхолично
В жестяном своём кармане
Медной мелочью своей —
Всё равно из кругосветных
Путешествий ты вернёшься
Много раньше самолётов,
Много раньше кораблей.
Ты кружишь — а меж домами
И луна прямоугольна,
Как окно её, но всё же
То окно луны светлей…
Утешай меня, автобус,
Увози меня, автобус,
За семнадцать остановок
От неё — вернее, к ней…
Автор: В последние годы Сергей много пил. Он лишился квартиры, паспорта, работы… Ушёл вслед за Ольгой через два года. Не вынесло сердце.
Сцена седьмая
Тула. Пустой осенний парк, полный призраков и воспоминаний прошлого.
Андрей:
Стало меньше ещё одним членом моей семьи…
Первый муж моей первой жены — разбери с похмелья:
Здесь родство по стихам или всё-таки по крови…
Чем повязаны больше — привязанностью ли, дуэлью?
Точку ставить спешит, как всегда, впопыхах Судьба.
Что Судьбе до судьбы шалопая, дурца, поэта?
А что строчки — в кровь, пока где-то идёт гульба,
Так на то и критик, чтоб нам рассказать про это.
Мало стало поэтов… Пожалуй, один на год
Умирает поэт. Подбирает Господь скитальцев.
А в столице метель, как в Сибири под Новый год —
Выметает стихи и непрошеных постояльцев.
Так уходит эпоха, и гасит в передней свет,
На прощанье сыграв с преемницей злую шутку —
Оставляя гробы и окурки от сигарет…
А в заброшенных комнатах — слишком темно и жутко…
—————
мёртвые больше живых
в их полноводной орбите
полиграфия в кривых
вечная 3D-обитель
мёртвым везде хорошо
в небе в земле в Ленинграде
пьют себе добрый крюшон
на недоумерших глядя
мёртвые любят сильней
им не страшны расстоянья
мёртвые ранят больней
острым лучом расставанья
—————
помню соль кидали через плечо
чтобы насмерть не разругаться
а потом ругались так горячо
что могли навек разорваться
помню как гитару рвали из рук
ты споёшь я тут же тебе отвечу
помню тех друзей неширокий круг
куда днём и ночью мы шли на встречу
помню жизнь короткую как свою
и пока я помню тебя ты длишься
ты всё реже снишься в своём раю
ты всё реже и реже снишься
Ольга:
Мне снились дети — будто бы мои,
две девочки, два ангела — и диво! —
вошли, перелистнув календари,
туда, где все мы счастливы и живы,
и все дороги пройдены не зря,
и на рассвете — не шаги за дверью,
не спазмы в сердце — тихая заря
окрашивает небо акварелью.
И тёплый дом запахнет молоком,
и нет на свете радостнее места,
где все заговорили языком
бессмысленного лепета и жеста.
Болезни, слёзы — милая, держись! —
тебя, как рыбу в шторм, несёт на сушу.
Но ты за них отдашь не только жизнь —
бессмертие, поэзию и душу.
Андрей:
кто был из нас кто не был виноват
теперь не важно — небо стало выше
и яблоневый нынче снебапад
чердак скрипит и дождь стучит по крыше
вся жизнь твоя — артхаусный обман
богема революция и ссылка
как я мальчишкой был тобою пьян
стучат иди — тебе с небес посылка
спасибо за свободу через край
за неуют семейного уюта
за обитаемый а не лубочный рай
за жизнь и за любовь — без парашюта
всё спорили с тобой о небесах
в стихах статьях и музыке неспетой
речь облетает как листва в лесах
мороз уже не стой в дверях раздетой
Ольга: …Ты скажешь, что я пишу о себе неправильно. Но чувства и раздумья, биография души одного дня говорят о человеке больше, чем даты и названия улиц. Поэтому дай руку.
… Но вместо солнечной аллеи, по которой мы хотели идти к свету, будет колючее поле, и сумрачный день, и тяжёлое небо, по которому проносятся облака былых чувств, былых потерь.
Финал
