Современная русская проза о современном, тем более о маленьком человеке в маленьких обстоятельствах как правило или невыносимо трагична, или ядовита. Русский магический реализм, как давно замечено, эволюционировал в «магический пессимизм». Провинциальные будни жутки и безблагодатны, из волшебного у нас обитают только жуткие твари, жалеть здесь некого, условный русский Бакман невозможен. Всё будет так, исхода нет.
Ольга Вежинова спорит с этой тенденцией — впрочем, аккуратно и тактично. Авторская интонация «Цветочника» — уважительная, спокойная, отчётливо реалистическая. Да-да, иногда в тексте, который можно маркировать как «магический реализм», этого самого реализма деталей и нюансов больше, чем в иной «последней правде». При этом чудеса в этом рассказе — действительно чудесные, а не жуткие, мотивация же героя — самая что ни на есть гуманистическая. Кажется, мы уже и забыли, что так тоже можно.
Иван Родионов
Вежинова (Воронина) Ольга — поэт, прозаик. Родилась в 1983 году. Живёт в городе Камышине Волгоградской области. По образованию — учитель русского языка и литературы, по профессии — работник культуры. Автор сборника прозы и стихов «Девочки на берегу» (Издательские решения, 2025) и фантастического романа «Кино без героев» (Издательские решения, 2025). Публиковалась в журналах «Мы», «Перископ», «Знание — сила». Финалист второго конкурса фантастического рассказа «Феникс» памяти Сергея Синякина (2024). Финалист III Международной литературной премии имени Александра Серафимовича (2024).
Ольга Вежинова // Цветочник
1
Феликс проснулся, как обычно, в семь часов утра.
Зарядка, холодный душ, нехитрый завтрак — чёрный чай и серый хлеб с колбасой, похожей на бумажную салфетку. Насчёт бутерброда Лиза непременно бы проворчала: «Зачем ты себе желудок портишь этой гадостью? Давай я тебе лучше овсянку сварю». Но Лизы давно не стало. Не стало в доме и овсянки, и многих других вещей: утреннего поцелуя в колючую щёку, округлой коленки, выглядывающей из ситцевого халатика, и «ключи не забудь, любимый, до вечера…»
Феликс допил остывающий чай и выглянул в окно. За окном, как и в квартире, было три цвета — чёрный, серый и немного белого. Март расчертил двор чёрными глубокими проталинами, резко, с размаху, будто что-то заштриховывал на грязном снегу. Деревья раскачивались на ветру — делали утреннюю гимнастику, тянулись ветвями к затянутому тучами небу. В последнее время Феликсу нравилось представлять то, что его окружало, в разных образах. Это ему однажды посоветовал делать один знакомый поэт. «Заштриховывать». Такая разминка для ума, чтобы не сильно вглядываться в то, что есть на самом деле.
В прихожей Феликс мельком и с неудовольствием глянул на своё отражение в зеркале. Пятьдесят только, а выглядит как старик. Осунувшееся лицо, всегда уставшие глаза, волосы, потерявшие цвет. Мать как-то сказала ему: «В пятьдесят для мужчины начинается тот возраст, когда его жена может овдоветь». Феликс, вспомнив эти слова, грустно усмехнулся. «Ты была не права, мама. Я пережил Лизу. Получается, я её обманул?»
Феликс поправил на переносице очки, взял потрёпанный портфель со школьными тетрадями и вышел из дома.
Ветер, ещё полузимний, сырой, дул немилосердно. Феликс шагал по безлюдной улице, втянув голову в плечи, и поглядывал по сторонам: не появятся ли где они. Феликс давно уяснил: они живут по каким-то своим законам, не сверяясь с логикой земного измерения, и могут появиться тогда, когда их совсем не ожидаешь увидеть.
Первую он заметил на плече пьяной бабёнки, привалившейся к стене бывшей пивной. Завидев его, бабёнка оживилась, потянула к нему грязные лапки с обкусанными ноготками.
— Ой, мужчина идёт, хороши-и-ий!.. Семёныч, угости даму опохмелкой.
Феликс порылся в карманах пальто. В одном кармане обнаружил дырку, которую надо было давно зашить, в другом — горстку мелочи. Он высыпал монетки на протянутую грязную ладонь. «Дама» фыркнула, но монетки взяла и принялась деловито их пересчитывать. А Феликс мысленно потянулся к ней и — так же мысленно — осторожно взял с её плеча золотистую, почти прозрачную бабочку. И приложил её к груди. Возле сердца на секунду стало тепло и щекотно, точно бабочка — самая настоящая, земная — коснулась его рёбер своими тонкими крылышками.
— Ой, а на сырок-то на плавленый и не хватит, — запричитала-захныкала бабёнка. Но Феликс виновато улыбнулся и пошёл прочь — не потому, что эта женщина была ему неприятна, а потому, что каждый раз при встрече с ней ему было отчего-то стыдно. «А ведь когда-то была бухгалтером, — грустно подумалось ему. — Была — до того, как это всё началось…»
2
…Началось всё лет пятнадцать назад и с тех пор не заканчивалось. Будто кто-то запустил гигантскую невидимую машину по переработке их городка.
Сначала до них с «большой земли» докатилась загадочная пневмония. Первая волна болезни, вторая, третья, четвёртая… Волны схлынули через три года, унеся с собой больше половины жителей городка. Следом за ними пришла волна разорения: невидимые полчища крыс — газеты лаконично назвали их «экономическим кризисом» — принялись догрызать обессилевший город. С тех пор хруст мышиных зубов не прекращался ни на день. Он был до того нестерпимым, что с каждым днём людей в городе становилось всё меньше — они уезжали, бросая свои обжитые квартиры, своё уютное прошлое и безрадостное настоящее.
Феликс остался.
А Лизы не стало в третью волну пневмонии. Болезнь бушевала повсюду, в переполненную больницу больше никого не принимали. Феликс стоял в аптеке, и бесцветная женщина-фармацевт в белом халате бесцветно выговаривала ему: «Говорю же вам, пенициллина нет, и не знаю, когда привезут…» Феликс мял похолодевшими пальцами денежные бумажки и чувствовал, как холод поднимается от пальцев к груди, а к глазам, наоборот, подступает что-то горячее, жгучее. Его кто-то толкнул в спину, не грубо, просто давая понять, чтобы он отошёл от окошка, за которым маячило лицо фармацевта. Феликс качнулся и, не видя ничего вокруг, вышел из аптеки. Потом в голове его что-то закружилось, и он неожиданно для себя оказался внизу, на ступеньках аптеки. Кто-то рядом охнул, одна рука, в старческих морщинах, протянула ему какую-то таблетку, другая рука, помоложе, протянула пластиковую бутылку с водой. Он вяло отмахивался, говорил, что сейчас всё пройдёт, но ничего не проходило, в груди холодело и сдавливало всё сильнее. Он всё-таки затолкал протянутую таблетку под язык и, кое-как поднявшись, поплёлся домой.
Лизе он не стал говорить о своём недообмороке. Обронил только, пряча глаза: «Обещали скоро привезти…» И поставил на плиту кастрюлю с серо-синей курицей — Лизе был нужен крепкий бульон. Обернувшись, он увидел, что она лежит лицом к стене, вздрагивая худенькими, почти детскими плечами. Она всё поняла.
Через неделю Лизы не стало.
После похорон Феликс тихо вошёл в опустевшую квартиру и, не успев разуться, осел на пол в прихожей, словно его кто-то толкнул, и просидел так несколько часов, уставившись в стену сухими глазами. Когда стемнело, он поднялся, прошёл в комнату и зажёг свет. Огляделся, будто ища что-то или не понимая, где он и как тут оказался. Наконец его взгляд нашёл тряпичную куклу, которую Лиза сшила, когда была ещё здоровой. В шёлковом платьице, с волосами из золотистых нитей, куколка улыбалась нарисованным ротиком и синими глазами-пуговками. Феликс прижал мягкое кукольное тельце к колючей щеке и вдруг уловил знакомый лёгкий запах — так пахли цветочные духи Лизы. Он уткнулся носом в эту тряпичную душистую мягкость и разрыдался как ребёнок.
Утром он позвонил директору школы и сказал, что не знает, когда теперь придёт на работу и вернётся ли вообще к своим ученикам.
Он вернулся через неделю. Вошёл в класс с извиняющейся улыбкой на плохо выбритом лице, в кое-как выглаженном костюме и с густым шлейфом одеколона. Двенадцать пар глаз так и уставились на непривычно неаккуратного Феликса Семёновича. Кто-то из мальчишек попробовал пошутить насчёт связи одеколона с перегаром, но одноклассники дружно шикнули на него, и он заткнулся.
А на следующий день Феликс впервые увидел её. Золотую бабочку. И то, чему она принадлежала.
Он возвращался домой через школьный стадион, как вдруг у него перед глазами что-то мелькнуло. Феликс остановился. Перед глазами промелькнуло опять. «Бабочка — в ноябре? Это невероятно… И разве такие бывают? Такие большие, с золотыми крыльями…» Он огляделся, точно хватаясь за привычную реальность. Серое полотно стадиона, пахнущее холодной землёй и недавним дождём, чуть дальше, за школьным забором — серые панельные дома и чёрные голые деревья. Всё как всегда, ничего необычного. Золотистая красавица тем временем опустилась на его плечо, посидела немного, сложив крылышки, и снова взлетела. Теперь Феликс был почти уверен, что она ему не привиделась. Бабочка же полетела вперёд, и Феликс без всяких раздумий, отчётливо понял, что она куда-то его зовёт. И, подчиняясь этому немому приказу, пошёл за ней.
Он прошагал не один квартал и уже начал уставать, когда вслед за своим крылатым проводником вышел на берег реки. Здесь, среди высокой сухой травы, тревожно шуршащей на ветру, он увидел тропинку, ведущую к заброшенным складам.
— И что ты хочешь мне показать? — пробормотал он.
Перед дверью одного из складов — длинного полуразрушенного здания из красного кирпича — бабочка замерла и растаяла в воздухе. Феликс остановился. Внезапно его охватил страх, в висках гулко застучало. Он вытер взмокшую ладонь о брюки, приоткрыл ржавую дверь и шагнул в полумрак, пахнущий сыростью и пылью. И тут же впереди что-то вспыхнуло золотыми искрами, на секунду его ослепив. Он зажмурился от этого неожиданного света, а когда решился открыть глаза, увидел перед собой огромный золотой цветок.
С множеством лепестков, похожий на невиданных размеров пион, цветок рос прямо из земли, почти доставая до потолка, изрытого прорехами. Он слегка покачивался на толстом стебле и излучал вокруг себя ровное золотое сияние. И Феликс почему-то ни на миг не засомневался, что «пион» настоящий, живой. Он заворожённо разглядывал цветок, не в силах отвести глаз, как вдруг где-то рядом раздался хриплый старческий голос:
— Налюбуешься им ещё.
Феликс вздрогнул. Откуда-то из тёмной глубины склада к нему брёл худой ссутулившийся старик.
— Ну, здравствуй, новый Цветочник, — сказал он, и его морщинистое лицо разрезала улыбка. — Долго же тебя ждать пришлось, а у меня здоровье уже не то, чтобы ждать…
— Кто вы? — спросил Феликс. — И что это за цветок?
Старик почему-то рассмеялся.
— Кто я? Я — тот, кем теперь станешь ты. Цветочник. И ухаживать тебе надо будет только за одним Цветком — за ним, — старик кивнул головой на золотой «пион».
— Подождите… Но почему я вообще должен становиться непонятно кем?
— Потому что иначе тебя бы здесь не было — Цветок тебя выбрал и отправил бабочку-проводника. Значит, ты ему подходишь. Со мной тоже так было много лет назад… Видишь ли, этот Цветок держит собой весь наш город. Раньше Цветок был больше, пышнее, сиял так, что глазам было смотреть больно. Но тогда и бабочек было гораздо больше…
— Причём здесь они?
— Цветок ими, можно сказать, питается. Но не в хищном смысле этого слова. Бабочки — частицы самого лучшего, что есть в людях. Сказал кто-нибудь от души доброе слово или хорошее дело сделал — сразу в нём рождается золотая бабочка. Счастлив человек или просто радуется чему-то хорошему — бабочка тоже появляется. Она даже у пропойцы появляется, когда тот опохмелится и в себя придёт, только бледная она, почти не светится золотом. Самые яркие бабочки — у детей, конечно. Но, какими бы бабочки ни были, Цветочник должен собирать их и приносить Цветку, чтобы накормить. За это Цветок питает весь город, лечит его, поддерживает в нём жизнь, даёт людям энергию. Только сам видишь, что происходит, радости в нашем городе всё меньше и меньше, а дальше, чует моё сердце, будет и того хуже… Но ничего, ты справишься, — старик похлопал Феликса по плечу и вдруг приложил ладонь к его груди. — Сердце-то у тебя ещё светится. Золотом светится, как бабочка. Тебя жизнь вон как обглодала, а ты держишься, ещё веришь во что-то… Цветок таких любит. И хорошо, что ты не старый, силёнок пока много. Служба ой как выматывает — вместе с бабочками Цветку будто свою кровь отдаёшь. Но ты не бойся, так и должно быть, привыкнешь. Ночь поспишь — и как новенький будешь. Ну а когда невмоготу станет и светиться перестанешь, передашь свою службу другому. Цветок подскажет. Ты и сам поймёшь, когда передать. Пора мне. Надо ещё успеть с внуками попрощаться. Да, и помни: город жив, пока в нём есть хоть одна золотая бабочка!
Старик, кряхтя, побрёл к выходу. Ржавая дверь со скрипом закрылась за ним, а Феликс остался стоять в золотом сиянии цветка. Ему показалось, что тот кивнул ему своей пышной головой из лепестков, словно приветствуя.
Первых бабочек он собрал на детской площадке возле дома. Площадку оцепили ленточками из-за ещё не схлынувшей волны пневмонии, забравшей Лизу, но дети всё равно носились по дорожкам с визгом и хохотом, катались с горки и лазали по турникам, как обезьянки, — жажда движения была сильнее страха заразиться. Золотые бабочки одна за другой рождались в воздухе, и Феликс едва успевал собирать их. Раз — представить себе, как тянешься к бабочке и осторожно берёшь её за крылышки, два — мысленно приложить её к груди. Как этот нехитрый алгоритм сложился в его голове, Феликс не понял, просто знал, что именно так надо делать.
Он смотрел на бегающих по площадке детей, собирал золотых бабочек, а изнутри его прожигала ржавчина. Она была своей, глубоко въевшейся, тихо разъедавшей его не первый год. Эта ржавчина сейчас шептала ему: «Твоя дочь тоже могла бы бегать по этой площадке».
…Медсёстры пили чай и не услышали, как тревожно запищал аппарат, подающий питание в шестимесячное недоношенное тельце. И имя Ксюша, выбранное давно, после споров и перелистывания книг с именами, растаяло в воздухе.
Лиза начала шить кукол. Феликс никогда не спрашивал — боялся спросить — какие имена она им даёт. Он догадывался, что у них у всех одно имя — то, которое растаяло в больничном коридоре.
Если бы его дочь сейчас могла рассмеяться, сколько бы бабочек расправило крылышки в воздухе?..
Первых собранных бабочек Феликс нёс к заброшенному складу с замиранием сердца: вот сейчас он откроет ржавую дверь, а внутри — пустота. И окажется, что Цветок и старик ему привиделись. Но Цветок встретил его золотым сиянием, склонил к нему лепестковую голову. Феликс улыбнулся в ответ: «Здесь я, пришёл…» Он приложил руку туда, где билось сердце. Под ладонью стало горячо и что-то затрепетало. Через мгновение Феликс с изумлением увидел, как бабочки выпорхнули из груди на ладонь, устремились к Цветку золотистой стайкой, и там, где коснулись его, появились новые лепестки. «Вот, значит, как ты растёшь…» — тихо сказал Феликс. И тут же охнул и едва не упал от внезапно сокрушившей его слабости.
Так началась его служба Цветку.
3
«Двенадцать лет… — думал Феликс сейчас, спеша в школу под промозглым мартовским ветром. — Скоро будет двенадцать лет, как я на этой службе. Будет ли дальше от неё толк? Город увядает. Бабочек всё меньше и меньше… А если их скоро совсем не останется? Что тогда будет с городом и со всеми нами?»
Оскальзываясь в снежной подтаявшей каше, Феликс вышел на центральную улицу. Здесь было оживлённее, чем в его квартале, но тоже виднелись следы увядания. Единственная утренняя маршрутка вяло тащилась по грязному снегу, везя немногочисленных пассажиров. На тротуарах прорастал из-под снега неубранный осенью мусор. Вязы-карлики с шишковатыми наростами на шелушащейся коре будто просили их вылечить. Чернели некрашеные скамейки. Тусклыми окнами смотрели на улицу обшарпанные дома — краска сползала с них, как старая кожа. И лица редких прохожих были тусклыми, со стёкшими красками.
Феликс шёл, стараясь не смотреть вокруг, но город настойчиво цеплял его внимание — вывернутым асфальтом под ногами, опрокинутой урной, сломанной веткой дерева, старыми испорченными вывесками —
«МА..ЗИН»
«ЦВ.ТЫ»
«РЕ..НТ ОБ.ВИ»
Город ускользал, убегал, рассыпался на глазах.
«Все уедут, а это останется, — думал Феликс. — Нет, не горюй. Давай, как учил знакомый поэт — образами, образами… Заштриховывай. Ну-ка, что там у нас?.. Дом наклонился, как старенький дед, лужи блестят зеркалами… Вот и ты поэтом становишься…»
Феликс невольно улыбнулся. И краем глаза увидел, как губы старушки, встретившейся с ним взглядом, тронула улыбка — блёклая, словно последний осенний цветок, но всё же… Вот и ещё одна бабочка. Феликс взял её за крылышки и прижал к груди, поближе к сердцу. С миру по крошке — наберёшь на хлебушек.
4
Если бы проводился конкурс на звание самой тихой школы в мире, эта единственная не закрытая в городе школа заняла бы первое место. Тридцать восемь учеников и шесть учителей — печальная арифметика.
В прошлом учебном году из школы дружно уволились почти все учителя, и у Феликса к его «родным» предметам — истории, русскому языку и литературе — прибавилась биология и география. Так Феликс Семёнович в каком-то смысле сам стал учеником — параграф за параграфом он грыз гранит малоосвоенных им дисциплин.
Сегодня у него по расписанию были только «родные», поэтому в душе он радовался как мальчишка, прогулявший урок.
На истории ему удалось собрать двух бабочек: две «четвёрки» за домашнее задание — чистая радость учеников. А на русском языке — только одну. Итого — три. «Что ж, неплохо, — подумал Феликс. — Но всё меньше и меньше…» Мало кто из ребят хотел учиться. В их глазах Феликс каждый день читал одинаковое равнодушное: «Зачем мне это надо? Доучусь как-нибудь и свалю отсюда. Идите-ка вы в дремучий лес, Феликс Семёнович, со своими существительными…» И Феликс отчасти их понимал.
Последние на сегодня два урока он проводил для единственного в школе девятиклассника — серьёзного пятнадцатилетнего парнишки по имени Антон. Сколько золотых бабочек он подарил для Цветка — Феликс не смог бы сосчитать даже примерно. Антон сам был как золотая бабочка посреди серого ученического равнодушия. В нём Феликс видел самого себя в юности — жаждущего всё узнать, понять, вырваться из кокона, связанного из ниток обыденности. Антон учился не потому что надо, а потому что нравится, поэтому другим ученикам он казался странным ботаником: на перемене сидит с книгой на подоконнике и что-то читает с таким видом, будто вокруг ничего, кроме этой книги, не существует. «Конечно, он тоже уедет отсюда, — думал Феликс. — И, наверное, это правильно, но как же жаль…»
Иногда они задерживались после уроков и болтали обо всём на свете — Антон был очень любознательным, а Феликсу было в радость поделиться с ним тем, что он знал. Собеседник в умирающем городе дороже денег.
Сегодня Антон был непривычно молчалив, на вопросы из домашнего задания отвечал с неохотой, и Феликс понял: что-то случилось. После звонка Антон медленно встал из-за парты, сложил учебники и тетради в рюкзак, задумчиво посмотрел куда-то в окно и снова сел.
— Расскажи, что стряслось, — произнёс Феликс. — Я же вижу, у тебя душа не на месте.
— Да, так и есть, — вздохнул Антон. — Может, вы мне подскажете, что делать… Я живу с бабушкой и дедом. Родители дома редко появляются — они мотаются по вахтам. Вчера позвонил отец. Ему предложили хорошую работу в другом городе, и теперь мы можем всей семьёй отсюда уехать. Бабушка и дед сказали, что они никуда не поедут, потому что родились и всю жизнь прожили здесь и здесь же хотят умереть. А я… — Антон замялся. — Я не знаю, как быть. Вроде бы радоваться надо, что уеду из этого города, а мне почему-то грустно. Я недавно читал повесть про инопланетян, которые прилетели на Землю, чтобы поработить людей. Началась большая битва, настоящий апокалипсис. Но, понимаете, в жизни-то апокалипсис начнётся не с инопланетян. Он начнётся со слов: «Мне всё равно». Если я и все остальные уедут, город же умрёт. Ведь так, Феликс Семёнович?
Феликс слушал его, замерев.
«Город жив, пока в нём есть хоть одна золотая бабочка».
Так сказал ему старик. А Антон как будто чувствует это, хотя ничего и не знает ни о бабочках, ни о Цветке.
— Послушай, Антон, — начал Феликс. — Если ты уедешь, то наверняка найдёшь своё место — ты смышлёный парень. Если же останешься… Ты или поможешь городу не умереть окончательно, или умрёшь вместе с ним. Ты и сам это понимаешь, а делать выбор за тебя я не вправе.
Серые глаза Антона стали влажными, губы задрожали. Он схватил с парты рюкзак, накинул его на плечо и быстро вышел из класса. Феликс растерянно посмотрел на захлопнувшуюся за ним дверь.
«Он уедет. Нет, ему надо уехать. Хватит кормить этот город бабочками…»
С этой мыслью Феликс вышел из школы. В лицо ударил сырой ветер, и Феликсу показалось: весна пахнет не пробуждающейся землёй, она пахнет чем-то мёртвым. Ничто больше не проснётся. Город впал в вечную кому и никогда больше не выйдет из спячки. Деревья, готовящие молодую листву, и птицы, собирающиеся вить гнёзда, не обманывайте…
Феликс направился в сторону заброшенного склада, где его ждал Цветок. Ждал своих новых бабочек.
Феликс шёл, прокручивая в голове разговор с Антоном, и в нём закипали сомнения: что, если он, Цветочник, всё делает неправильно? Что, если городу надо просто дать спокойно умереть, дожить своё, разрушиться окончательно? Что, если только после этого он сможет снова напитаться новыми соками, начать жить заново, вылупиться новой бабочкой из толстого уродливого кокона?.. Феликса вдруг охватил порыв: вернуться в школу, взять из подсобки садовые ножницы с острыми широкими лезвиями, прийти на склад и срезать стебель Цветка. Освободить и его, и себя от тщетного служения городу. Но Феликс тут же пришёл в ужас от этой мысли и поспешил отогнать её, пока она не трансформировалась в дело.
Цветок встретил его радостным покачиванием лепестков, потянулся к нему, осыпал золотистой пыльцой.
— Пришёл я, пришёл, — пробормотал Феликс. — Куда ж я денусь…
Он опустил глаза вниз и заметил, что на земле лежит несколько опавших золотых лепестков. Тонких, как крылышки бабочек, что он принёс. Он бережно поднял один лепесток, внимательно осмотрел его и нахмурился. Лепесток почернел по краям, словно его обвело тонкой мёртвой нитью. Плохо дело. Если и дальше так пойдёт, страшно представить, что будет.
Внезапно Феликс едва не охнул от боли. Острая иголка кольнула под ребром возле сердца. «Успокойся, Феликс, этот некроз обратим, ты же знаешь, уже было такое. Чуть больше бабочек — и Цветок оживёт…» Снова кольнула иголка. «Где взять это «больше», если с каждым днём всё меньше?..»
Феликс глубоко вдохнул, приходя в себя после боли, и приложил руку к груди, высвобождая бабочек. Те тотчас затрепетали, раскрыли крылышки, устремились из груди в ладонь, а из ладони — к Цветку. Тот потянулся им навстречу, обнял лепестками. Тихий шелест, лёгкое дуновение невесть откуда взявшегося ветерка — и Цветок снова замер. Только золотая пыльца ещё некоторое время покружилась в воздухе, а после исчезла. У Цветка теперь было пять новых золотых лепестков — столько же, сколько Феликс принёс бабочек.
«Вот и хорошо… — подумалось ему. — Выздоравливай…»
Он опустился на землю от охватившей всё тело слабости и привалился спиной к стене. Возле сердца снова кольнуло иголкой, грудь стянуло крепкой широкой лентой. Феликс тяжело задышал, ухватился руками за воротник пальто, расстегнул его и сорвал шарф. Но воздуха стало ещё меньше, он с трудом пробивался в лёгкие, голова закружилась.
Снова пронзило, на этот раз будто железным шипом.
«Шип… Шиповник… Цветок… Меня убьёт то, чему я служу…»
Вокруг потемнело. Феликс не понял почему — стало ли угасать свечение, исходящее от Цветка, или его зрение.
«Лиза, я старался. Прости, что не всё успел…»
Стена за спиной исчезла, и Феликс начал проваливаться в пустоту. Она была чёрной и холодной, она звала и обещала покой… И вдруг откуда-то издалека, по ту сторону пустоты, Феликс услышал своё имя.
— Феликс Семёнович!..
Он с трудом открыл глаза. Пустота не отпускала его, не хотела отпускать.
Из чёрной дрожащей пелены проступило взволнованное лицо мальчика, сидящего на корточках рядом с ним. Антон.
— Феликс Семёнович, что с вами?!..
Он с усилием приподнялся на онемевших руках, отдирая от себя пустоту и вновь ощущая спиной кирпичную стену.
— Я… в порядке… Как ты…здесь…
— Меня привела бабочка, — просто сказал Антон.
Феликс всмотрелся в него. Так и есть: ровное золотистое свечение — там, где бьётся сердце. Феликс слабо улыбнулся.
— Что ж, я расскажу тебе, как собирать бабочек.
