Проза Зюкиной проста и прозрачна: вот люди, вот их эмоции, вот то, чем они занимаются — по велению сердца или заработка для. Это как будто проза наших широт — в меру меланхоличная, скупая на всплески и бури, скромная даже. Тем ярче играет внешний каркас рассказа: родео! бычий рев! пыль из-под копыт! ох, кто-то сильно рискует — оправданно ли? О том, как переплетается, срастается даже привычный нам быт и нечто экстравагантное, замор-р-рское — и о том, какие искры из этого сращения бьют во все стороны и как людям в свете этих искр живется.
Дмитрий Лагутин
Зюкина Ольга Сергеевна родилась в 1990 году в Брянске. Работает юристом в частной компании. Слушательница Высших литературных курсов в Литературном институте им. А. М. Горького (семинар Е.А. Попова, 2023-2025). Рассказы публиковались в журнале «Наш современник», сборнике издательства «Перископ-Волга». Работы входили в лонг-лист конкурса «Русский Гофман» (2022), шорт-лист конкурса миниатюр имени Ю. Куранова (2023). Победитель конкурса «Золото русской литературы» (2023), финалист конкурса «Мыслящий тростник» (2023). Обозреватель толстых литературных журналов для портала Pechorin.net. Редактор-волонтёр в благотворительном фонде «Подари подарок».
Ольга Зюкина // Русское родео
До того, как матери стали уносить плачущих детей с трибун, закрывая им глаза, отворачивая их лица от загона; до того, как протяжно, тревожась, замычали бестолковые коровы за изгородью; до того, как оступилась лошадь, сломалась мускулистая нога угольно-черного абердин-ангуса, конферансье, профессионально улыбаясь, кашлянув от мелкой пыли, что поднялась с земли, выразительно и провокационно объявил: «Верите, что ковбоем может быть не только мужчина? Верите, что женщина может схватить быка за рога? Верите, да?! Эй, постучите ногами, кто верит. Похлопайте в ладоши, кто нет. Оу, полегче на трибунах. И сейчааас… Кейт, американская Катя, покажет нам, на что способна женщина! Поддержим ее, поддержим! Пошумите как следует. Катя верхом на лошади поймает бычка на лассо!»
Трибуны аплодировали. Дети кривлялись и прыгали в сене. Дородная Катя, что едва вмещалась на пассажирское сиденье фермерского пикапа, в распахнутой рубахе в крупную зеленую клетку, грубых джинсах и в полученных под отчет вестернах, стараясь держаться по-мужицки, прошагала по взбитой земле загона.
Ковбои в шляпах бычьей кожи с массивными металлическими заклепками одобрительно зацокали.
— Ай, что зря, — сквозь зубы сплюнул на траву Андрей в серой робе и выгоревшей на солнце синей кепке.
Кейт, бравируя, прошагала по загону, держа под уздцы самого спокойного оседланного жеребца на ферме, начищенного в честь праздника так, что его бока и ноги казались масляными.
— Good luck, — конферансье хлопнул всей пятерней по пухлой женской ручке.
— Спасибо, — по-русски, с акцентом залихватски прокричала Катя и возбужденно вскинула над головой сжатые в кулаках руки.
Ведущий поспешно удалился, размазывая по лицу струйки пыльного пота. С другой стороны грубо сбитой из необрезного теса изгороди затаскивали бычка. Молодой двухсоткилограммовый абердин-ангус, прибывший пару месяцев назад в Березовку из порта Новороссийск, сданный по списку на борт корабля в родной Австралии, выказывал несогласие участвовать в шоу, упирался и скользил по взбитой до невесомости земле брянского поля, как по льду.
Животноводы отпускали бычка и убегали одновременно, так что прикосновение их мозолистых загорелых рук к начищенной черной шерстке, на которой пудрой блестели песчинки, перешло в скольжение по воздуху и заскабилось о грубый тес загона.
Катя, плавясь маслом на полуденном солнце, вскинула вверх руку с веревкой, резко пришпорила жеребца и под веселенькую музыку, что решил включить диджей, рванула на абердина.
Бычок чуть заметался на месте и протяжно, призывно замычал. Ему откликнулась то ли корова, то ли бык снаружи загона. Завизжал ребенок на трибуне. Самый спокойный на ферме жеребец встал на дыбы, заржал, обнажив крупные зубы, вильнул задом и швырнул Катю в пыльную взвесь. И тут жалкий двухсоткилограммовый бычок, подстрекаемый незатейливой песенкой, бросился на Катю.
Ковбои, теряя шляпы, и операторы-животноводы, теряя кепки с фирменными логотипами, посыпали в загон, накинули лассо бычку на задние ноги и тянули в разные стороны, а бычок один раз всего вскинул голову, жутко промычал от сломанной лодыжки и снова уткнулся то ли в пыль арены, то ли в Катю, что издалека казалась не Катей вовсе, а скомканной клетчатой рубахой.
Муж Кати — управляющий фермой американский ковбой — пытался оттащить свою жену от бычка. Операторы пытались оттащить бычка от Кати. Но они — животное и человек — слепились в одну массу, и было совершенно непонятно, кто кого калечил.
Андрей, что стоял на растяжке той самой ноги, превратившейся в кровь и кости, бросил лассо, отошел чуть от этого клуба пыли и нащупал на поясе короткую черную подзорную трубу. На ферме таких «подзорных труб» было всего две: у Андрея — русского управляющего фермой и у Майкла — американского управляющего фермой, чью жену сейчас спасали. На бойне таких похожих на подзорную трубу пистолетов были десятки, их выдавали в начале смены работникам в белых одноразовых касперах, чтобы оглушить животное перед убоем, чтобы мясо не потеряло в качестве из-за стресса, да и ради гуманности. Бык отправлялся на бойню, когда его ноги уже грозились сломаться от грузного тела, раздобревшего от сбалансированного корма. Догадывался ли бык, куда его ведут, неизвестно. Невидимый быку дежурный убойщик нажимал на курок, бык оглушался, не успев ничего понять, а дальше — на конвейер. Одно животное не видело, как убивают другого. Животное вообще ничего не видело в своей жизни, кроме сытости и ветеринара, потому и смерти не знало и не боялось ее.
Молодой абердин-ангус, которого должна была поймать Кейт, тоже не видел ничего, кроме сытости, он и не понял, что произошло, почему так резко закончилось представление, пропали ковбои, лошадь, свет и небо; Андрей нажал на курок, бычок замер, как по команде ведущего в игре, не успев издать ни звука, только кровь из переломанной ноги капала по инерции.
Андрея тоже оглушило, хоть «подзорная труба» издала лишь глухой, едва слышный хлопок. Катю вызволили. Конферансье, которого умоляли организаторы («сделай хоть что-нибудь, мы заплатим»), вытолкал на арену ярко накрашенных девчонок в стилизованной ковбойской одежде, которые не могли синхронно танцевать и решили сделать акробатический трюк. Девчонки служили живым занавесом открытого со всех сторон загона, а организаторы бегали среди зрителей и приглашали их на пикник, чтобы освободить трибуны. Два молодых розовощеких охранника забрали у Андрея глушилку и, не успев получить указаний свыше, что делать с самим управляющим, дали ему уйти.
Смерть бычка на ферме «Березовка» превратилась в красную строчку сначала в файле аналитика, потом в файле экономиста стала отрицательным числом, а в трудовой книжке Андрея слова «убил бычка, спасая женщину» почерк кадровика превратил в «уволен по собственному желанию».
В растерянности, подбрасывая трудовую книжку в руке, как мячик для лапты, пешком возвращался Андрей с фермы, где сдал рабочую одежду и прочие ценности, сохранять которые он должен был, работая управляющим. Этот пеший путь — от фермы до дома — Андрей проходил каждый день, без выходных, два раза: утром, когда солнце только поджигало горизонт, и вечером, а то и ночью, если отелилась телка. На родной улице выдались вперед облезлые заборы и откуда-то выскочил прогнивший безглазый сруб.
Дома стоял густой кислый запах маленького ребенка. Из комнаты слышался монотонный и ласковый шепот жены:
— А Крошечка-Хаврошечка ей и говорит: «Спи глазок, спи другой». Двуглазка и заснула…
Андрей вошел в комнату, и когда взгляды мужа и жены встретились, Андрей поднял над головой трудовую книжку, а жена приложила палец к губам. Маленькая девочка засыпала. Женщина бесшумно встала и поманила мужа на кухню. На тарелке перед Андреем алый борщ плавил белую сметану.
— Да не расстраивайся, — говорила жена, — хорошо, что бычка этого простили, а стоит он ого-го. Дашке уже годик, выйду я теперь на работу. Вот Майкл удивится, вместо тебя я приду. Мы с ним ладили, когда я переводчиком работала. А можем… Можем в город уехать, да и все, у нас же там и квартира, и работа — выбирай какую хочешь, — добавила Таня как-то неуверенно.
— За бычка, кстати, высчитали, но не всю сумму. Расчетные все равно хорошие, в отпуске я же ни разу не был. Да и… Да и не в том дело, понимаешь? Устроили шоу, а коровы они же не цирковые.
— Но на приз ты тоже рассчитывал, — возразила Таня, а в мыслях добавила: «Да и я рассчитывала».
— Рассчитывал. Но ничего, съездим мы еще в Америку. Заработаем… Да и Майкл — хоть бы спасибо сказал. Вот черт, — выругался Андрей, нащупав что-то в нагрудном кармане, — ключи не все сдал.
Ложка за ложкой согревал борщ Андрея, ложка за ложкой думал он, где искать работу. В ближайших окрестностях все те же фермы той же мясной компании, которая внедряла новаторства вроде совместного управления ферм местным и приглашенным иностранным управляющим. Ехать в город? А как же пожар рассвета, что опалял небо над полями кукурузы выше человеческого роста? А как же клочковатый туман, что как тончайшая органза струился между деверьями, которые не пускали ветра в поле? А как же тишина? Тишина, такая густая, как сметана, такая … тихая.
Душную июльскую ночь разрезала напополам пожарная сирена. Еще одна. И еще. Андрей, наскоро одевшись, выбежал на улицу. Малиновое солнце не могло пробраться через густые черные клубы дыма. Горело за деревней. И Андрей побежал на пламя. Его обогнала скорая помощь. Когда Андрей подбегал к ферме, скорая помощь, ругаясь, как сварливая бабка, пронеслась навстречу. Огонь точил огнезащитную пропитку бревенчатого сруба, в котором жили Майкл и Кейт. Загорелась крыша гаража, ломали ворота. Ветер разносил угольки, которые из безобидных тлеющих цветков превращались в чудовищ с бездонным пузом. Если вспыхнет сено… От сена к кормушкам, а там и до загона пара минут для такого огня. И Андрей, превышая все полномочия, знакомый сторожевым псам, с несданными вовремя ключами, оседлал жеребца, открыл ворота, загоны, хлев, выпустил стадо и погнал его в поле.
Андрей вернулся домой через сутки или больше, грязный и пахнущий, как печная головешка, веселый и довольный, будто не было беды. А беды-то и не было: Майкл и Кейт с ожогами в больнице, просят привезти им ноутбук, готовы работать; коровы и быки целы все до одного, и лошади, и собаки целы. Сгорел дом, сгорели кормушки, загоны и хлев. У Андрея попросили обратно трудовую книжку. К дому управляющего односельчане тянули одежду, посуду, простыни и, пожав руку, зажимали в ней кто сотню, как пару сотен рублей.
— Зачем? — не понимал Андрей. — Я же не погорелец.
— Не погорелец — и хорошо, — шутили соседи.
А дома жена монотонно и ласково наговаривала дочке сказку:
— А корова ей и говорит: «Не печалься, Крошечка-Хаврошечка, ты моего мяса не ешь, косточки все собери, в саду рассади и поливай». Так и сделала Крошечка-Хаврошечка. А на лето на том месте выросла яблоня.
