В этом году со сборником «Когда я была женщиной» Алина Митрофанова вошла в короткий список премии «Лицей». Тематически рукопись строится вокруг женских судеб, но выписаны эти судьбы с большим разбросом с точки зрения формы и организации повествования. Заглавный для сборника рассказ — самый лиричный, это практически верлибр, он проникнут поэтическим звучанием (Алина Митрофанова также автор ряда подборок стихов и критических статей о поэзии, опубликованных в журналах). Это притча о неуничтожимом желании быть любимой, рассказанная от лица деревянной скульптуры. «За большим столом» — совсем иной по тону и представляет собой деревенскую семейную панораму: в день рождения старика за столом собираются гости, с ними приходят воспоминания — о потерях и радостях. Перед нами проза телесная, тактильная, нежная, с природной музыкальностью.
Анна Маркина
Алина Митрофанова родилась в городе Тихвин Ленинградской области. Детство и школьные годы провела в близлежащем городке Пикалево. Живет в Санкт-Петербурге. Окончила Санкт-Петербургский институт культуры. Пишет стихи и прозу. Работает в библиотеке и учится на культуролога в магистратуре Русской христианской гуманитарной академии им. Достоевского. Публиковалась в журналах «Балтика», «Звезда», «Дружба народов», «Нева», «Аврора», «Сибирские огни», «Наш Современник», «Урал», «Формаслов». Участник пяти Форумов молодых писателей России. Автор трех книг стихотворений.
Алина Митрофанова // Когда я была женщиной
Когда я была деревом… Когда-то я была деревом, не помнящим себя деревом, не знавшим имени своего. Наверное, я была взрослым деревом, раз мой ствол стал достаточно широк, чтобы заинтересовать тебя.
Когда я стала бревном от дерева… Когда-то я стала бревном от дерева. Наверное, не ты срубил и распилил меня. Наверное, ты только купил меня где-то, порубленную на брусья, и принес в свою мастерскую. Но мне все кажется, когда я была деревом, я была рядом с тобой.
Мне нравится думать, что я росла на твоей даче и подглядывала в твое окно. Я очень хотела оказаться в твоем доме. Я все сильнее заслоняла собой свет, и ты срубил меня. Распилил. И отнес в свою мастерскую.
Так оно было или нет, но ты выбрал большое бревно и вырезал из меня женщину. Деревянную женщину. С тяжелыми грудями, закрытым ртом и сросшимися ногами. Ты говорил, что хотел сделать что-то первобытное.
Ты вырезал из меня женщину и не заметил, как вдохнул в меня желание. С тех пор я была счастлива только тогда, когда ты прикасался ко мне. Тогда я была женщиной. Тогда-то я и была женщиной. — Поцелуй меня! — просила я тебя. — Поласкай мою грудь и живот, раздели мне ноги.
— Прекрати! — смеялся ты. — Ты ведь не умеешь говорить, ты — деревянная! Ты — женщина-Пиноккио! И все твои речи — только мой пьяный бред.
— Так впадай в бред почаще, пьянствуй чаще… Только трогай меня!
— Этак я с ума сойду, дорогуша…Ты оставлял меня в мастерской, дорабатывал меня. Ты долго не мог добиться нужной глубины взгляда и соблазнительности груди. Потом, когда я была готова, ты нашел мне место в саду. Среди других твоих скульптур. К тебе приходили люди, смотреть на нас. Иногда они кого-то покупали.
Когда ты напивался с друзьями, то показывал на меня, говоря:
— Вот, глядите, это моя деревянная женщина. Сейчас я ее поцелую.
И ты целовал меня, а следом за тобой все твои друзья.
А когда ты был трезв, ты снова трудился в мастерской. Ты вырезал новые скульптуры — зверюшек, детей, гномов, других женщин. А когда пьянствовал — сидел в саду и долго-долго смотрел на меня.
— Ты ведь всего лишь кусок дерева. Но чем ты так манишь меня?
— Потому что я — твоя женщина.
— Молчи, молчи, не смеши меня… Ты не женщина, ты кусок осины.
Иногда к тебе приезжали обычные женщины. Живые женщины. Иногда они надолго отвлекали тебя от работы. Иногда ты даже пропадал на несколько недель. Но потом ты всегда возвращался в свою мастерскую. Мастерская была твоей главной женщиной.
И однажды ты подарил меня. Ты сказал, я не лучшая твоя работа. Ты не терпел несовершенства. Часть скульптур ты раздал, часть сжег в гневе темной ночью, разведя большой костер. Меня ты отдал своему другу.
Я долго стояла в его саду. Мерзла. Вдали от тебя мне было постоянно холодно. Твой друг не целовал меня и не говорил со мной. Он весь был занят облагораживанием своей дачи. Ему помогала жена. У них были дети. Никто из них не смотрел на меня. От этого становилось зябко даже самым жарким летом. Потом его жена отдала меня. Своей знакомой. Она не знала, чем удивить ее в день рождения. И вот я — скульптура такого известного мастера… У новой хозяйки не было сада. Она поставила меня в прихожей своей квартиры. Я встречала ее гостей.
Кроме меня в доме было полно статуэток. Вечерами хозяйка жгла ароматические свечи, стояла на голове и пела на непонятном языке.
— Ты ведьма! Ты умеешь колдовать? Преврати меня в обычную женщину! — спрашивала я взглядом, когда та смотрела на меня.
Она смеялась:
— Какая же я ведьма, милая! Я всего лишь йогиня! Я не колдую…
— Отнеси меня назад, к нему. Я не хочу жить без него… А тебе я не нужна.
— Что за странные мысли мне лезут в голову, когда я смотрю на тебя! Кто еще из нас — ведьма…
— Я должна быть рядом с ним, с человеком, который вырезал меня из дерева.
— Что ты несешь? Ты только статуя, предмет моего интерьера.
И она уходила в комнату и снова стояла на голове.
Но однажды она простояла на голове так долго, что решила избавиться от всех вещей. Расхламиться. Освободить свою квартиру. Она приглашала знакомых, отдавала им свою одежду, мебель, статуэтки, картины. Дошло дело и до меня.
— Отнеси ее в антикварную лавку. Хорошая работа, — сказал случайный гость.
— Да она не антиквариат…
— Какая разница? Выглядит вполне себе…
И она отнесла меня в антикварную лавку. Чем-то я приглянулась хозяину лавки. И он захотел оставить меня. Даже заплатил какие-то деньги моей хозяйке.
Я стояла среди старинных часов, подсвечников, шкатулок, стульев. Я, должно быть, выглядела грубовато.
— Пещерная женщина! — говорили про меня изысканные дамы со старинных картин. — В баню бы ее…
— В музей первобытного искусства…
Я не обращала на них внимания.
— А кто такую изваял? — иногда спрашивали покупатели.
Продавцы пожимали плечами.
Я хотела закричать твое имя. Но ты сделал мне деревянный рот. И я ничего не могла.
За окнами лавки пробегали годы, несколько раз менялись хозяева. А я все стояла, и никто меня не покупал.
Однажды ночью в лавку забрались воры. Они вынесли все ценное, что нашли. Один из воров глянул меня и замер.
— Бабу эту еще захватим!
— Куда мы ее денем?
— Себе оставлю.
— Спасть с ней будешь? Она же деревянная!
— Разберусь.
И вот вор отнес меня в свою лачугу на окраине города. Там было грязно и пьяно. Вечерами у него собирался ненадежный народ. Мутные окна, рваные занавески, одна-единственная комната. Он поставил меня у стены и долго-долго смотрел на меня, сидя в кресле и покуривая.
— Чего ты хочешь?
— Хочу вернуться к нему…
— К нему…
Я называла твое имя. Я могла говорить, только когда на меня смотрели, когда собеседник хотел со мной говорить. Такой меня сделал ты.
— А как же я? — ухмылялся мой новый хозяин.
— Ты меня украл. Я не твоя.
— Да ладно!
Он подходил ко мне близко, так близко, что мне становилось душно. Пусть только попробует дотронуться — и я сгорю. Он же просто тушил об меня сигарету, оставляя ожоги.
Как-то раз мой новый хозяин ушел и не вернулся. Пропал. Замок взломали через несколько недель.
В лачугу вошли его родственники. Сестра с сыном. Сестра разочарованно посмотрела вокруг и фыркнула:
— Какой свинарник! Тут теперь месяц все вымывать.
— Давай заберем ее! — посмотрел на меня сын этой женщины.
— Отнеси в багажник. Больше тут и забрать нечего…
Мальчик поднял меня.
— Тяжелая-то какая…
Я вновь оказалась в квартире. Чистой квартире. Меня поставили в комнате, где был телевизор. Мальчик хотел забрать меня к себе, но мать насторожилась.
— На голую бабу смотреть! Вот еще!
Мать постоянно пропадала на работе. А мальчик сидел дома или уходил к друзьям. Я стояла в комнате матери, в комнате-гостиной. Мне было спокойно здесь, хоть я и не сочеталась с простоватыми обоями в крупный цветок, с ободранным диваном и разваливающимся журнальным столиком. Когда мать была дома, без конца кричал телевизор. Когда дома оставался только сын, всю квартиру сотрясала музыка. Мне было шумно, моя деревянная голова болела. Но все же это место было оказалось куда приятнее моей предыдущей обители.
Как-то раз, устав от музыки, мальчик подошел ко мне.
— Расскажи о себе, — попросил он меня. — Ты, наверное, много чего знаешь…
Он погладил меня по деревянной щеке. И я ощутила тепло.
— Когда-то я была деревом… не помнящим себя деревом… — начала я свой рассказ.
Мальчику стало обидно за меня.
— Я верну тебя ему! Вот только скажи мне имя!
И я сказала ему твое имя. И он пошел к компьютеру и долго стучал по клавишам. А потом вернулся весь грустный.
— А его уже нет… Он умер лет пятнадцать назад…
Нет тебя! Тебя нет! И я зарыдала. И глаза мои деревянные ожили. И полились из них слезы. И рот мой деревянный раскрылся, чтобы завопить.
— Тогда сожги меня! — умоляла я мальчика. — Я не хочу больше! Не хочу!
— Оставайся с нами… — успокаивал он меня. — Я позабочусь о тебе. И он обнимал меня и гладил по голове. И вновь тело мое успокаивалось, деревенело.
Я стала задумчивой. Перестала обращать внимание на гомон телевизора и музыки. Меня не раздражали больше обои. Мир утратил свои краски. Я осталась в нем без тебя, что мне еще было надо?..
— Ты грустишь, — говорил мне мальчик. — Но я придумаю, как помочь тебе.
Как ты мне поможешь, мальчик? Мысленно я усмехалась. Я пережила своего создателя. Я пережила тебя. Иногда я погружалась в забытье. И меня посещали видения из прошлого, когда я была деревом. Когда-то же я была деревом. Ветер теребил мои листья. Дожди обливали меня. Птицы вили гнезда на моих ветвях…
А однажды мальчик взял лопату и большой туристический рюкзак. Мальчик уже подрос, и я перестала казаться ему тяжелой. Он посадил меня в рюкзак, но я не влезла полностью.
— Что ты хочешь со мной сделать? — спрашивала я равнодушно.
— Я спасу тебя.
Он вынес меня на улицу. Я смотрела на мир и удивлялась. Сколько было в нем места! Сколько деревьев попадалось мне навстречу. Дома оказались коробками, уменьшающимися по мере отдаления от города. Мальчик нес меня в лес.
Он достал меня из рюкзака и положил на землю. А сам стал рыть яму.
Ты решил похоронить меня, мальчик! Какая хорошая мысль! По мне побежали муравьи. Я лежала лицом вверх и видела небо в прорезях веток. Все здесь было родное…
Мальчик поднял меня и поставил сросшимися ногами в яму.
— А теперь прорастай! — сказал он мне. — Превращайся обратно в дерево!
— Что ты, мальчик! Я — неживая! Я не могу прорасти!
— Ты живая… — Он погладил меня по деревянным волосам. — Ты самая настоящая, ты снова будешь деревом…
И я проросла.
За большим столом
Начало октября. В деревне уже пусто. Давно выкопана картошка. Разъехались дачники. Дети не играют перед домом на единственной, образующей деревню улице. Лужи по ночам замерзают.
Григорий Василич сидит за большим обеденным столом, поджидает остальных. На колени ему вскакивает кот Феликс.
— Ну что, мирошка, все, скоро в город? Конец свободе. Запрут в четырех стенах… Да, плохо, мироха, плохо…
У Григория Василича коты все становятся мирошками, а кошки — милеттами.
Мирошка-Феликс — большой знатный кот дымчатой расцветки. Знатный не из-за породистости, а из-за чувства собственной важности, которым исполнено каждое его движение. Хотя, когда он бежит по огороду, гоняясь за мотыльком, или улепетывает от другого кота, вся эта важность пропадает.
А теперь — осень. В окно и Мирошке-Феликсу заглядывать грустно.
А стол меж тем заполняется всякой всячиной. Тут тебе и картошка с грибами, и пироги, и салат оливье. Это хлопочет жена Григория Васильича — Людмила Сергеевна. Хорошенькая полноватая восьмидесятилетняя дамочка с острым носиком и кокетливым каре.
Поженились они поздно. Обоим за семьдесят стукнуло. У обоих второй брак, взрослые дети. А у Людмилы Сергеевны даже внуки.
А суетятся почему? День рождения сегодня у Григория Васильича. Восемьдесят пять лет. Восемьдесят пять лет он на свете живет. Восемьдесят пять лет землю топчет. Даром ли? Нет, не даром. Все не зря… Сегодня вон какой стол! Гости скоро придут.
— Света! Настя! А ну-ка давайте мне помогать! Одна бабка со всем разве справится? — командует Людмила Сергеевна.
— Ну какая бабка? — с обидой возражает Настя. Настя не любит, когда бабушка о старости говорит. Настя не хочет взрослеть. Ей уже двадцать четыре, с парнем живет, должность хорошую имеет, а все ей хочется, чтобы мир, как в детстве, неизменным оставался. Чтобы бабушки и дедушки всю жизнь с нами оставались в полном составе.
Шумит телевизор. Мировые новости прорываются в суетливый деревенский быт. Далеко-далеко война. Тоже как в детстве. Наши снова берут города, села, деревни. Снова наступает враг. Тогда-то вон так не посмотреть было! Ни телефонов, ни видео. Сгинул отец Григория Васильича на войне. От всей жизни его две фотографии. Одна довоенная, там он молодец-красавец, как будто актер, играющий деревенского парня. А вторая уже с войны. Там он серьезный, настороженный, усталый. Тоже как будто из кино, но другого.
— Ну что, как дела? Что там батя? — раздается голос его дочери Лены.
— Да вон сидит за столом.
Лена проходит в комнату, садится за стол. Смотрит на Григория Васильича с тревогой. Очень она переживает за его здоровье. За сердце особенно. Собрала бумаги, показала его разным врачам. Теперь через две недели у него операция в Питере, клапан на сердце будут менять. Тревожно…
У Лены с батей свой дом через дом от этого. Георгий Васильич на два дома живет. Здесь он живет всю неделю, а как на выходные к Людмиле Сергеевне дети приезжают, уходит в свой дом. Сюда только на завтрак, обед и ужин. «Как в санатории!» — смеется Людмила Сергеевна.
Мирошка-Феликс меж тем прогуливается по столу, нюхает пироги да колбасу.
— Ой, ну вы поглядите, совсем обнаглел! — Лена хватает кота и удерживает силой на руках. Кот вырывается.
— Что, попался мироха? — смеется Григорий Васильевич. — Вот, мироха! Не умеешь себя вести, вот и попался…
— Надо его покормить, — говорит Света, дочка Людмилы Сергеевны. — Где у нас корм?
— Где? Где? Сами куда-то поставили, а бабка все должна помнить? — недовольствует Людмила Сергеевна. Но недовольствует она шутя.
— Бабуля, перестань! Ты никакая не бабка!
— Что там еще идет? — Лена берет пульт и переключает новости. На другом канале показывают ток-шоу про спорт.
— Вот теперь какая цивилизация! У нас в деревне да столько каналов! Прям как в городе! Что хочешь, то и смотришь, — не перестает удивляться Григорий Васильич.
В городе, в большом городе Петербурге, а для Григория Васильича все равно в Ленинграде, он прожил более сорока лет. И квартиру получил. А городским себя не чувствует. Все в деревню тянет. Говор у него все тот же, деревенский. Как вышел на пенсию, только снег растает — он в деревню на дачу торопится. В родительский дом. Вывезет из гаража старенький уазик и поедет на самый край области в родную деревню.
— К вам можно? — раздается знакомый голос Валентины Загривиной.
Вот и первый гость.
— А, Валя, здравствуй! Проходи! Садись, — распоряжается Людмила Сергеевна.
— Я тут вон, принесла. — Валя ставит на стол настойку рябиновую.
Валя Загривина. Помнит он ее с детства. Живет в доме напротив. После войны такой голод был, что Валю в интернат при живой матери отдали. Там и выжила. А потом в училище поступила в городе Волховстрой. Встретила там своего Рустема, таджика. Вышла замуж и уехала в Душанбе. На лето наведывалась сюда, в деревню, то с детьми, то с внуками. А сейчас похоронила мужа. Живет одна, невесток таджичек строит. Сама вроде православная, все праздники церковные знает, а за внуками следит, чтобы они мусульманами воспитывались, мужу обещала.
— А вот и наш именинник, — Валя улыбается. Она постоянно улыбается, никто ее в плохом настроении никогда не видел. Только невестки от нее стонут. Никто не может представить почему.
— Имениннику нынче восемьдесят пять годков, — подхватывает разговор Людмила Сергеевна. — Вот, Валя! Кто бы думал, что доживем до таких лет?! Детство какое голодное было…
Голодное, Люся, у всех голодное. Тебе вон бабушка Федосья ботвинью варила без мяса. Но у нее хоть корова была своя. А у нас и коровы не было. Все впроголодь, впроголодь. Оттого-то мы любим в лес ходить, за грибами, за ягодами. Там и подкармливались. Да воровством с колхозных полей.
Когда стали жить хорошо? Да вроде никогда и не жили. Тревоги, перемены. Армия, сборы урожаев в Казахстане. Десять дней в поезде в одну сторону. Спали первое время без матрасов. Тогда-то он ноги и застудил. Потом в Беларуси служба. Потом только домой. Жизнь помотала по свету. Из колхоза в Ленинград удалось уехать. Помог щеголь Миша Храмов, пройдоха и пьяница, паспорт достать. А потом к родственникам в Ленинград. За хорошей жизнью.
— Что-то Нина задерживается, — ворчит Людмила Сергеевна, поглядывая в окно.
— Да вон она идет, мам, — вздыхает Света. Не любит она суету. Любит сидеть за столом да его, Григория Васильича, о старой жизни расспрашивать. Чего она в этом находит?
— Идет не торопится, а у нас тут еда остывает, — продолжает недовольствовать Людмила Сергеевна.
А вот и Нина.
Нина, Нина… И Нину он помнит. Одна она из них в деревне и живет круглый год. Нина, дальше Ленинграда никуда и не выезжавшая. Нина — маленькая деревенская бабенка. Самая из них молодая.
— Ну что, вы уже сидите тут? — заходит она в комнату.
— Сидим, сидим, Нинушка. Проходи.
— А что там твой Володька?
— Ну его, спит после обеда. Да он уж того… Выпил, куда ему.
— Какой у нас цветник! — подмечает Людмила Сергеевна. — Ай да Гриша! Весь в женщинах!
Весь в женщинах, весь. Отца уже и не помнит, сына похоронил десять лет назад. Теперь только дочь. Да Людмила Сергеевна с ее дочкой и внучками. Вот сейчас собрались все — большая семья… Деревня она и есть большая семья. Покопаться в родословных, так все тут родственники разной отдаленности. Только дачники — никому не родня. Хотя и сам он теперь дачник…
— Здравствуйте! — в дверях появляется Витя, зять Людмилы Сергеевны и вечный ее оппонент в вопросах благоустройства домика в деревне.
— Садись, дорогой! — Григорий Васильич жмет ему руку.
Витя — молчун, пока не выпьет. А так мужик нормальный, работящий. И семья у них со Светой хорошая.
Лена переговаривается по телефону с новым мужем. Скоро и он приедет к ним, он тоже из деревни. Тоже дачник. Вот ведь как, стала дочь его жить в деревне все лето и встретила свою судьбу. Теперь даже детей захотела. В сорок-то пять лет! Решится ли?
Телевизор мирно жужжит спортивными соревнованиями.
Заходит Кристина, старшая внучка Людмилы Сергеевны. Вечная студентка и лягушка-путешественница.
— Ой, давайте птицу-говоруна выключим?
И, не дожидаясь ответа, тычется в пульт. Пульт не срабатывает, она выключает телевизор из розетки, садится за стол.
Вдруг становится тихо. Для нее, для Кристины.
— Как хорошо-то стало…
А Григорию Васильичу хорошо всяко. Лишь бы мир, лишь бы все за одним столом, лишь бы силы были, чтобы следующей весной снова сюда приехать…
Суетящаяся Людмила Сергеевна наконец тоже садится за стол. Теперь все в сборе.
— За именинника! — поднимает она тост.
Все чокаются.
Тарелки наполняются салатами, рюмки и бокалы обновляются спиртным. Сытый мирошка благостно растянулся на кровати в углу.
— Григорий Васильич, — обращается к нему Света, — а расскажите, кто жил в том доме — напротив магазина? Это ведь старый дом?
Кто жил, кто жил… Вася Криушенков. Долго тут жил, пока под старость дети в Ленинград не забрали… А ходили мы в школу пешком, да, Светочка, Люся не даст соврать. Часа за два добирались до соседней деревни. С Люсей ходили, помнит. Помнит, как Люсю как-то на танец пригласил и до дома провожал. А потом она уехала работать на Урал. И вернулась только лет через пять и сразу замуж вышла. Кто бы мог подумать, что вот поженятся они, когда обоим за семьдесят будет.
Люся, Люся, глазки веселые, носик остренький, две тяжелые косы… Хороша ты была, да и сейчас хороша. И как бы в подтверждение своих мыслей смотрит он на Людмилу Сергеевну, а она, вон, снова молодая перед ним. И не каре кокетливое, а вот две косы, вся такая стройненькая, свеженькая.
Вон и Валя Загривина тоже, волосы курчавые, русые, курносая, улыбчивая. Вот же ей лет восемнадцать — не больше! Мать за тобой не придет, Валька, ругаться, что ты настойку пьешь?
И Нина хороша! Простая такая, маленькая. Как выйдет из-за стола да пустится в пляс. Вот еще стопочку выпьет. Ой, Нина, все у тебя еще впереди. И хорошая жизнь, и страшная. Еще не родилась твоя дочь и не утонула в речке в трехлетнем возрасте. Еще и сын твой, которого ты похоронила год назад, не родился.
Все-все впереди у вас, девочки!
Вы не старше своих дочерей и внучек.
А вот и Лена, тоже такая юная. Какое-там сорок пять. Двадцать. Все-все впереди. Путешествия, заграницы, работа то там, то там, прежде чем обрастешь ты своим бизнесом. Мужья твои непутевые тоже еще впереди. Может, ты и родить успеешь.
И ты Света, ровесница своим дочерям. Света, так похожая на свою мать, но с грустными глазами, глубоко посаженными, с тревожными глазами. Ты еще как будто боишься, что ворвется твой отец, первый парень на деревне с бурным нравом, и учинит скандал. Ты все боишься за маму. Не бойся! Сегодня все печали отменяются. Сегодня все затерялось во времени. Стол сегодняшний вечен. И за окном, глядите-ка, уже та самая новая весна. И Мирошка-Феликс уже катается по нераспаханному огороду, ошалевший от кошачьего счастья.
