Недалекое постапокалиптическое будущее в рассказе Екатерины Федорчук «Русским духом пахнет» выглядит убедительно страшным именно потому, что ростки его уже проросли. Угрозу несут не технологии, не ИИ, не сверхоружие, не всемогущие корпорации, но старое-недоброе отчуждение, тем более жуткое, что строится оно на фундаменте внешнего объединения и сплочения. Парадоксально, но, пожалуй, верно.
Екатерина Федорчук не боится заострять, ставить подчеркнуто неудобные, неприятные вопросы. Однозначных ответов на них нет, да и существуют ли они? Нет, лучше этих ответов и не знать вовсе — и надеяться, что самые вопросы, поставленные ребром, все-таки обойдутся нас стороной. Шансы на это есть, хотя и не слишком высокие.
Иван Родионов
Екатерина Иванова (литературный псевдоним — Екатерина Федорчук) родилась в городе Саратове в 1978 г. Прозаик, поэт, литературный критик. Литературно-критические статьи публиковались в журналах «Вопросы литературы», «Новый мир», «Знамя», «Континент», «Октябрь», «Литературная учеба», «Сибирские огни», «Православие и современность» и др. Автор книг: «Творчество В. Шершеневича: теоретические декларации и поэтическая практика» (Саратов, 2008), «Кризис языка и язык кризиса в новейшей русской поэзии» (Саратов, 2013), «По обе стороны вымысла» (Саратов, 2018), «Трибунал» (М., Никея, 2021), «Последнее письмо мученика Юрия Новицкого» (М., Никея, 2022), «Что ты делал в октябре? Сборник рассказов» (М., Снежный ком М, 2022), «Будем вместе. Будем счастливы» (М., Никея, 2025). Дипломант Международного литературного Волошинского конкурса в номинации «Лица современной литературы», лауреат Независимой литературной премии «Дебют» (номинация «Эссеистика», 2013). Кандидат филологических наук.
Екатерина Федорчук // Русским духом пахнет
Когда пришли нерусские, Ладомир спрятался на балконе, а его сестра Маша — под кроватью. Она еще не получила истинного славянского имени, поэтому все звали ее детской кличкой — Маша. А Ладомир взрослое имя получил полгода назад и очень обижался, когда мама, забывшись, называла его по старинке — Егоркой.
Враг прорывался в дом Лада несколько часов, потом дубовая дверь, заговоренная лучшим русским ведуном, не выдержала, и мать сказала им: бегите, и Лад побежал как можно дальше, то есть на балкон, закрыл дверь, лег на заплеванный пол и затаил дыхание, как их учили в школе. Он зажал уши ладонями, но все равно слышал и сдавленные крики матери — «Пощадите, изверги!», и плач трехлетней Машки, и гогот пьяной неруси, и звуки глухих ударов.
Мальчику казалось, что он ощущает смрадный запах врага даже через два слоя стекла. Все нерусское противно тому, кто русский по духу. Бывает, что одного соприкосновения с нерусью достаточно, чтобы чистая душа отправилась к предкам. Это если повезет, значит, душе. А если не повезет….
Потом невыносимый детский крик оборвался, и Лад погрузился в смертельную тишину. Скрипнула балконная дверь.
— Слышь, тут в натуре ни хера нет, — крикнул враг, — помойка какая-то. Давай спалим?
— Да на кой? — ответил дом, который когда-то был Ладу родным, а теперь превратился в рассадник вражьей нечисти.
Нерусских стало много в последнее время. Так много, что они заняли все близлежащие высотки, перекрыли доступ к универмагу, а из школы по ночам доносилось разнузданное и жуткое: «Группа крови на рукаве. Твой порядковый номер на рукаве. Пожелай мне удачи в бою…», и Лад обмирал от страха, потому что бой был не за горами.
— Переждем, — говорила мама, — у русского народа трудное время.
Конечно, Лад должен был прыгнуть с балкона. Совсем не так представлял он себе героическую смерть, но выбора не было, уж какая тебе на роду написана, та и твоя… То ли дело Славик, то есть Святослав. Он погиб, когда нерусские взяли заложников в школе. Лад тогда болел и остался дома, а отряд неруси из Заречья как раз перешел в наступление. Они заставляли ребят отречься от своего Рода и признать их нерусского бога. А Святослав не побоялся и плюнул в их поганые рожи, за что и был зверски убит. Теперь в центре города ему поставят памятник и принесут богатые жертвенные дары, чтобы в чертогах Рода ему было весело пировать со своими предками. Лучше умереть, как Слава, чем как Лидка, которая пошла с врагом, когда они оцепили ее магазин и забрали всю выручку, и потом, говорят, лишили ее славянского имени и сделали нерусской. Лад не очень понял, что значит «стать нерусским», но говорят, что это самое пакостное, что может произойти с человеком. Лучше — как Славка. Но умирать не хотелось.
Что произошло по ту сторону обшарпанной балконной двери, которую нужно было побелить еще в прошлом году? Лад старался не думать об этом. Так учили в школе. Если происходит что-то слишком страшное — не думай. Враг может почувствовать запах страха. Лад решил повторять про себя древнерусскую считалку, веселую и задорную: «Шел по улице отряд — сорок мальчиков подряд: раз, два, три, четыре и четырежды четыре…» Он шептал задорные строчки и представлял себя большим и сильным.
Надо все-таки идти внутрь, в дом, который когда-то был твоим, а теперь превратился в западню. Их, конечно, учили на уроках славянской самообороны, как вести себя на территории врага. Лад закрыл глаза и повторил про себя порядок действий: принести жертву, дать обет, вознести моление… Настоящая жертва возможна только в капище, там, где пылает вечный огонь, не задуваемый никакими ветрами, там, где могучий идол высоко вознес свою десницу и зоркие его глаза смотрят в туманную даль и прозревают победу истинных арийцев над всеми врагами: нежитью, нелюдью и нерусью… Но если ты на территории врага, сойдет и жертва собственной кровью. Каждый русич носил с собой небольшую острую спицу — «перунку», которая могла сойти и за оружие, но рассчитана была на то, чтобы помочь одинокому страннику как можно быстрее высечь из пальца каплю чистой славянской крови, дабы призвать на помощь своего самого могучего сокровника. Как назло, Ладова перунка осталась по ту сторону двери.
Мальчик приподнял голову и огляделся. Чем бы расковырять ранку? На балконе было полно всякого хлама: старые санки, давно сломанные, обломок лыжи, тряпки. Битое стекло. Подойдет. Лад зажмурился и провел грязным осколком по ладони. Первый раз — не вышло. Пожалел себя. Во второй раз он ударил по руке резко и почувствовал, как что-то теплое заструилось по ладони. Слишком сильно. Ох, сколько кровищи, чем же ее унять? Мама в подобных случаях, когда он падал и разбивал коленку или дрался с мальчишками, читала древний заговор, который пришел к ней еще от прапрапрабабки… Не думать о маме!
Крови для жертвы более чем достаточно, теперь нужно дать обет. Чем сложнее его исполнить, тем более серьезную помощь мог оказать тебе бог. Пройти через оскверненную нерусью территорию — это серьезное дело. За такую помощь бог мог потребовать что-то очень ценное или очень сложное. Но все ценное, что мог предложить Лад, лежало у мальчика под подушкой. А самым сложным для него сейчас было спуститься вниз с пятого этажа и найти своих…
Настоящий русский витязь пообещал бы отдать жизнь за Родину или отмстить всем врагам, или еще что-нибудь столь же возвышенное. Но жизнь Лада и так не стоила ни гроша, а отомстить своим недругам он сможет не раньше, чем убежит от них. Если убежит.
— Я буду слушаться маму, — прошептал мальчик, глотая слезы, — буду хорошо учиться, не буду врать.
Он назвал стандартный для школьника его возраста набор обетований и задумался. Достаточно ли они сложны? Не врать было почти невозможно, потому что правда все время менялась, даже, казалось бы, в незыблемом — в истории его семьи, например.
Мама всякий раз рассказывала ее по-разному: вначале, когда Лад был маленький, история его рода была длинной и радостной. У них тогда было много родственников по всей округе: братья и сестры, дядья и тетки. Был там и папа, но мальчик его почти не помнил. Зато он хорошо помнил отца Маши, но и тот через некоторое время был поглощен волной тревожного молчания. Чем старше становился Лад, тем уже оказывался семейный круг. Так что, если считать, что неумышленное вранье — это тоже вранье, то Лад дал себе довольно сложное задание.
Хорошо учиться и вовсе было невозможным, потому что школу захватила нерусь два месяца назад. А слушаться было уже некого…
После принесения обетов нужна жертва. Это несложно: всего-то нанести несколько капель собственной крови на оберег — деревянную звездочку на цепочке. Лад вспомнил, как торжественно, хорошо и просто было в тот день, когда ему исполнилось 10 лет и он получил свой первый взрослый оберег и славянское имя. В тот день все его сокровники собрались во дворе школы и разложили огромный костер, который горел три ночи. Тогда нерусские жили за рекой и были слабыми-слабыми, совсем не страшными. А Верховный Жрец, он же директор школы, до утра пел им древние песни и рассказывал истории.
— А правда, раньше нерусских было меньше? — спросила тогда Ольга, одноклассница Лада, задумчиво накручивая пшеничный локон на краешек карандаша. И как здорово спросила, как будто ей вправду интересно! А ведь вопрос был ритуальным, и каждый ученик школы знал его наизусть. Как и ответ.
— Раньше их совсем не было, — не задумываясь, ответил жрец, — раньше весь мир принадлежал нам — славянам, русским, ариям.
— А что случилось потом? — спросила она снова.
— А потом русские забыли своих богов и поклонились чужому богу. За это чужаки отняли у нас исконные земли.
Все знали ответы на такие вопросы, но жрец так интересно рассказывал о великом арийском прошлом, о могучих витязях, летавших на Марс и на Луну, о великих поэтах, слагавших прекрасные стихи, о русских красавицах, о героической борьбе русского народа с подлыми поработителями, что у Лада дух захватывало.
— А когда мы заберем у проклятых чужаков то, что принадлежит нам по праву?
— Когда народ русов вспомнит истинных богов!
— А что для этого нужно сделать?
Ответ на этот вопрос всегда звучал по-разному. Сначала, когда дети были совсем маленькими, жрец говорил им, что нужно кушать манную кашку! А потом манка кончилась, а ребята подросли, и жрец стал говорить, что нужно экономить еду. О том, что нужно хорошо учиться и уметь постоять на себя! В последний раз он сказал им странную фразу, которую Лад не понял: нужно быть начеку, ибо враг среди нас.
Теперь главное. Не оскверниться. Соприкосновение с нерусским похоже на соприкосновение с ядом. Опасно, противно, иногда смертельно. В старших классах ребятам показывали «ходоков», тех, кто уходил в нерусские земли. Перед отправлением за реку они жили несколько дней отдельно от рода, обрастали колючей бородой… А возвращались не все… Говорят, что яд нерусскости имеет замедленное действие, и человек, побывавший там, никогда не будет прежним.
— Херня все это, — изрекал Хлыщ, закоренелый второгодник, в 15 лет с трудом получивший право на славянское имя, — все эти звездочки, обещания в стиле «мамочка, я больше не буду». Детский сад. Просто чтобы взрослые думали, что мы защищены. А ни хрена… Я вам расскажу, что надо делать, чтобы реально уйти с территории врага целым.
Теперь Лад вспомнил слова Хлыща, и мальчика замутило. Эти слова повторяют про себя ходоки за реку. Те, кто имел смелость вести с нерусью переговоры. Они повторяют эти мерзкие слова бесконечно, до одурения, до тех пор, пока из сознания не уходило все настоящее — свое имя, имя отца и деда…
— В этом и цель, — говорил Хлыщ, — стать другим, запутать ворога, чтобы он, в конце концов, принял тебя за своего. Только потом вернуться в норму трудно… Можно еще обкуриться. Это проще, но голова после этого дурит. А запретные слова — верняк. Они дают силу. Силу всех ненавидеть и никого не бояться.
Дают силу. Дают ненависть… Не помнишь себя. Ничего не помнишь. Правда, народная мудрость гласила, что за такие фокусы может покарать мать сыра земля. Но до нее еще дойти надо, до матери-то… Мать ее… Лад повторил про себя запретное слово и поперхнулся. Ничего не изменилось, было так же страшно и противно… Ну их совсем, эти самые слова. Мало ли что там Хлыщ говорил, может, он что-то напутал? А может, специально наврал?
Мальчик шагнул в глубину дома резко, как входят в холодную воду. Враг уже ушел. Лад старался не смотреть по сторонам, но все равно заметил в углу лужу крови и почувствовал, что ему не хватает воздуха. Кровь. Может быть, чужая? Это и есть самое опасное. Если кровь чужака попадает в твою, то пиши пропало… Она заструится по твоим жилам, проникнет в сердце, в печень, в голову, в мысли и чувства. И забудешь ты свою мать и отца, бабку и деда, и проклянешь имя своего бога, и отречешься от всех клятв, и поклонишься богу чужому.
В коридоре кто-то был. Лад замер в ужасе: «Мама, помоги!» Незнакомец услышал шум, поднял голову и улыбнулся медленно и широко, разводя руки в старинном русском приветствии. Неужели свой? Но почему же Лад его не видел тут раньше?
— Приветствую тебя, отрок, — сказал чужак и произнес кодовую фразу: — «Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог…»
Любой русич великолепно знал этот текст и мог продолжить цитату с любого места.
— Он уважать меня заставил, — прошептал Лад.
— «Себя», — поправил его незнакомец.
— Что?
— «Себя заставил. И лучше выдумать не мог» — вот как звучит твоя фраза. Ладно, ответ принимается, – человек из коридора улыбнулся с таким видом, как будто это он, а не Лад был здесь хозяином.
Незнакомец стоял спокойно, давая возможность мальчику как следует рассмотреть себя: светлая кожа, волосы, тоже светлые, собранные в длинный хвост, голубые глаза, прямой нос, открытый честный взгляд, приятный голос, из одежды — майка и шорты, не по сезону, но так ходили многие. Все должно было вызвать в мальчике доверие, но почему-то не вызывало. Оружия нет. На носу круглые очки, неразбитые. Большая редкость среди русичей. Раньше, рассказывала мама, так ходили многие, а потом Род вернул своему народу хорошее зрение. Или те, кто плохо видел, погибли в бесконечных боях с нерусью.
— Меня зовут Игорь, а тебя?
— Я вас не знаю, как вы сюда попали?
— Дверь была открыта, — спокойно ответил Игорь, и улыбнулся, — вернее, ее вовсе не было.
— Это мой дом! — сказал Лад.
— Уже нет, — покачал головой Игорь, — и ты сам это знаешь, иначе не порезал бы себе руку в поисках защиты. Дай-ка посмотрю, — с этими словами он бесцеремонно взял Лада за руку. — Ну ты, друже, даешь! Ты бы еще всю руку себе оттяпал! Болит?
— Не ваше дело!
— Значит, болит, — покачал головой Игорь, — сейчас мы это поправим, — с этими словами он извлек из кармана какой-то пузырек и вылил бесцветную жидкость на рану. Лад взвыл от боли и отдернул руку.
— Не волнуйся, это антисептик. Сейчас все пройдет.
— Кто вы?
— Я Игорь, — сказал незнакомец, — я пришел издалека, но я не враг.
— Твой дом за рекой? — допытывался Лад.
За рекой жила нерусь. Они коверкали русские слова, дурно пахли и мечтали отнять у русичей их законные земли. И были тупыми.
— Мой дом гораздо дальше, — печально ответил Игорь, — и ты так и не назвал мне своего имени.
— Дурак я, что ли, называть свое имя? Кликай меня Егоркой.
— Привет, Егор.
— Ты видел, что тут произошло?
— Да.
— Их убили?
— Женщину убили, девочку взяли в плен. Ты ведь знаешь, они приходят за детьми. Но дети в плену долго не живут.
— А почему ты не помог? Ты нерусь? Такой же, как они?
— А ты как думаешь? Посмотри на меня внимательно.
— Я не знаю. В тебе что-то не так, но я не могу понять, что…
— Ты прав. Во мне что-то не так. Сейчас увидишь, — с этими словами Игорь извлек из грязной холщовой сумки, которая лежала у его ног, еще один пузырек с прозрачной жидкостью, открыл крышку, вылил несколько капель на ладонь. По комнате пошел резкий неприятный запах, и Лад закашлялся. Игорь же, ничуть не смущаясь вонью, смочил волосы, натер шею, щеки, потом отхлебнул из пузырька, прополоскал рот и остатки сплюнул на пол. Теперь перед Ладом стоял враг — умный, опасный, беспощадный. «Они приходят за детьми», — вспомнил мальчик…
— Понял, в чем дело? — хмыкнул мерзавец, нервно дергая уголком рта.
— Русские не сдаются, — пискнул Лад и зажмурился… Настоящий витязь, конечно, встретил бы смерть с открытыми глазами, но нерусь вблизи была слишком отвратительна. Лад простоял так некоторое время и открыл глаза. Игорь, не обращая на свою жертву никакого внимания, рылся в отцовской тумбочке. Он опять выглядел как обыкновенный русский человек.
— Как ты это делаешь? Ты – оборотень?
— Ты понял, что произошло?
— Ну, сначала ты был русским, а потом… стал нерусским.
— А что во мне изменилось?
— Вроде ничего… – неуверенно протянул Лад.
— А чем вообще русские отличаются от нерусских?
Лад никогда не задумывался об этом. Русские были хорошими, а нерусские — плохими. Русские были красивыми, нерусские — страшными. Русские были чистоплотными и мылись раз в месяц, когда в кранах текла настоящая чистая вода, а от нерусских воняло, как от помойной ямы. Русские были умными, нерусские — тупыми. Русские мирно жили в своих домах, а нерусские приходили к ним и убивали. Подло и вероломно.
— Всем, — суммировал свои размышления мальчик. Он не мог понять, куда клонит странный незнакомец.
— Запахом, — ответил Игорь. — Вы отличаетесь друг от друга запахом. Я вылил на себя вещество, которое изменило мой запах, и ты увидел во мне врага, потому что мой запах отличался от твоего. А до этого я вылил на себя вещество, чтобы пахнуть так же, как твои сокровники, и ты увидел во мне друга.
— А на самом деле кто ты — друг или враг?
— Правильный вопрос. Ты действительно хочешь это знать?
Лад кивнул.
— Молодец! — Игорь радостно улыбнулся. Его зубы ослепительно блеснули белизной.
«Оборотень. Или упырь, — подумал Лад, — не бывает у человека таких зубов в таком возрасте». Сам Лад уже потерял два коренных.
— Но сначала придется объяснить тебе, кто ты такой. Кто вы такие… Слушай…
На лестничной клетке шла драка: невнятные крики, звуки ударов, женский плач и ругательства, от которых Лад вновь почувствовал дурноту.
— Это началось, — сказал Игорь, многозначительно подчеркнув слово «это». — Мы должны бежать как можно дальше, пока им всем не до нас. Я не мог помочь твоей маме и сестренке, но я могу помочь тебе. Если ты доверишься мне и не будешь делать глупости.
Он взял мальчика за здоровую руку уверенным движением взрослого человека, который знает, что делает, который спасет и защитит, никогда не предаст. И они побежали мимо распахнутых дверей, мимо растерянных людей, мимо дерущихся и кричащих, плачущих и умирающих.
У Лада не было старшего брата. Вернее, был, но погиб в детстве во время одного из нападений неруси. Игорь мог быть его старшим братом. Этот человек был незнакомым и странным, но своим, а соседи и друзья мальчика в одночасье стали чужими и враждебными.
Они дошли до реки. Дальше — Лад знал — начиналась земля неруси. Мост был взорван много лет назад, еще до его рождения. Сколько он себя помнил, лазутчики с вражеской стороны приплывали сюда на лодках. Они грабили и убивали, но не грабеж был их истинной целью. Целью было — завладеть главной святыней русского мира — идолом Перуна, который стоял в центре главной площади города. А перед ним горел вечный огонь. Если вечный огонь погаснет, мир погрузится во тьму. Путь Игоря и Лада лежал мимо этого святилища, но Игорь явно не горел желанием воздать ему должные почести.
— Еще немного, и будет привал, — бодро пообещал он мальчику, — я привык много ходить пешком, но ты устал и ждешь объяснений, не так ли?
— Да, но разве мы не принесем жертву? — робко удивился Лад.
— Сначала мы поедим, отдохнем и поговорим, а потом ты решишь сам. Обещаю. Мой дом совсем недалеко.
Дом Игоря стоял на самой границе между землями Руси и неруси и был настолько ветхим, что им, похоже, брезговали даже местные бомжи. Игорь шагнул внутрь, не сняв обуви и не принеся жертвы местному домовому. Внутри царили запустение и тревога. Вместе с пылью в воздухе витал тяжелый запах беды.
— Здесь плохо пахнет. Для тебя, — объяснил хозяин дома. — Сейчас будет немного лучше, подожди, — с этими словами он достал очередной пузырек и вылил несколько капель на пол.
— Давай есть и говорить.
— Русичи не говорят за едой! — важно сказал Лад.
— Я не русич, мне можно, – подмигнул Игорь, и Лад подумал, что испугается, но не испугался. Колдовство Игоря действовало безотказно: грязная лачуга показалась Ладу старым домиком в деревне, куда они ездили с мамой и Машкой каждое лето, пока была жива бабушка.
— Как ты думаешь, сколько вас, русских? — начал Игорь, доставая из сумки целлофановый пакет, в котором лежало несколько бутербродов с сыром и кусок пирога. Этот пирог Лад узнал. Его испекла вчера утром мама…
Однако вопрос, который он задал, не входил в список ритуальных бесед из школьной программы, и Лад не знал, что сказать.
— Не знаешь? Я тоже не знаю. Число постоянно меняется, но вряд ли оно больше пятидесяти человек.
Игорь рассказывал очень хорошо, пожалуй, даже лучше, чем их директор школы.
— Давным-давно, нет, миром тогда правили не арии, а американцы, так вот, давным-давно была большая война. Нет, не русичей и неразумных хазар, этого народа уже нет. Так вот, была война, и ученые, ведуны, по-вашему, придумали такое средство, которое помогало солдатам мгновенно отличить своего от чужого. По запаху, да, ты правильно усвоил. Небольшой отряд, который должен был входить в близкий контакт с противником, обрабатывался специальным веществом, которое немного менял химический состав пота. И солдаты этого отряда становились как сокровники. А все остальные становились для них чужими. Нет, смыть это вещество было нельзя, оно слишком глубоко проникало в человека, меняя не только запах, но и психику. Но потом ваши правители обработали этим составом все население страны, чтобы сплотить… Сделать монолитную нацию… Чтобы один за всех и все за одного… Но они просчитались, и процесс вышел из-под контроля. И монолитная нация разделилась сначала на области, потом на города, потом на районы, на дома. Ты понимаешь, что это значит?
— У русских появилось много врагов?
— Не совсем. Они все были и есть — русские. Каждый из этих маленьких кланов считает русским только себя, а остальных — нерусью. Ваши враги за рекой считают себя русами, а вас —чурками, ваши враги за горой считают себя славянами, а вас — печенегами, ваши враги за степью кичатся тем, что древнее вас на тысячу лет, и они сильно заблуждаются. А те, что за лесом считают вас… да какая разница, кем… Количество кланов постоянно растет: свои становятся чужаками, перестают признавать друг друга. Брат восстает на брата. Сын — на отца.
— Наши враги за рекой не могут быть русскими, — попытался спорить Лад, — я их видел. Он страшные и жестокие.
— Они жестокие. Такие же, как и вы. Такие же, как и мы. Но не страшные. Страшными их делает твое подсознание, это оно видит в них чужака… Так же, как ты — помнишь? — увидел во мне сначала друга, потом — врага.
— А вы — это кто?
— Мы пытаемся исправить положение и спасти тех, кого можно. Собираем детей по всему миру, тех, в ком инстинкт вражды не так силен. Ты мне веришь?
Лад заплакал. Он был всего лишь мальчиком, а правда, которая на него обрушилась, была тяжела, невыносима… Игорь — странный человек, не то друг, не то враг — замер в проеме двери.
— Это хорошо, что ты можешь плакать. Так легче. Когда я узнал правду, я плакать не мог.
— Если это правда, — спросил Лад, немного успокоившись, — если все раньше были русскими, а потом превратились в нерусь, почему ваши ведуны опять не польют их этой самой волшебной водой? Так, как сделал ты.
— Это ничего не даст. «Волшебная вода», как ты говоришь, проникает в человека, ну, как болезнь, и живет в нем всю жизнь, постоянно меняя свои свойства. А я… это всего лишь парфюмная маска, она спадает через несколько часов. Но мне нравится ход твоих мыслей. Из тебя выйдет хороший аналитик. Если ты пойдешь со мной.
— А если нет? — буркнул Лад. Ему очень хотелось пойти с Игорем, было и страшно, и любопытно.
— Выбор невелик, — усмехнулся тот, — или ты идешь со мной, или ты идешь домой, где тебя, скорее всего, убьют. И довольно скоро.
— А ты откуда родом? — спросил Лад, — из тех русских, что за лесом? Или из тех, что за рекой?
— Я не русский, Егор. Я еврей. Давай спать. Завтра нам предстоит длинный путь.
Лад очень хорошо умел притворяться спящим: выравнивать дыхание, принимать расслабленную позу. Главная ошибка тут — глаза. Даже плотно закрытые глаза выдают неспящего, если он начинает двигать зрачками. Правда, сейчас умения Лада были без надобности. В доме стояла плотная, почти осязаемая тьма. И такая же тьма царила в душе мальчика.
Из всех врагов русских самыми страшными были — они. Именно из-за их черной зависти пришли в русский мир вражда и разделение. И ведь как хитро придумали: оторвать русичей от своих корней, от Рода, подсунув ему ложного жидовского бога, а настоящего — родного Перуна — сбросить в крутые волны Почай-реки. Лад видел изображение этого еврейского божка однажды: совсем маленький оберег. Крест — орудие позорной казни и на нем человечек, обыкновенный, слабый. Этот оберег как-то раз притащил в школу Хлыщ и на перемене хвастался перед друзьями своим трофеем.
— Ты не боишься? — спросил его один из старших мальчиков. Хлыщ отрицательно мотнул кудлатой головой.
— Чего мне бояться? Он бессильный. Ничего не может. Я специально проверял — и в унитазе топил и плевал на него. И ничего мне за это не было!
Потом все стали плевать на этот оберег, а один мальчик — его звали, кажется, Олег — не стал. Потом он куда-то исчез. Может быть, стал нерусским из-за этого проклятого колдовства и ушел за реку, за гору, в леса… А может быть, его забрал Игорь — страшный человек, который охотится за детскими душами.
Игорь долго ворочался на своей лежанке и все никак не мог уснуть. Лад слышал, как он скрежещет своими вампирскими белыми зубами, вздыхает… Наконец, он успокоился и затих… Время остановилось. Раз. Два. Три. Четыре. И четыре на четыре. Лад крепко сжал в руке спицу-перунку, которую он успел-таки прихватить из дома, и уколол указательный палец здоровой руки… Ладонь стала липкой. Теперь дать обет и тут же его исполнить. Их учили, что немедленное исполнение обета резко повышает шансы на то, что бог тебя услышит.
Игорь лежал на груде тряпья в самом дальнем углу сарая. Его лицо было спокойным и отрешенным. Не страшным. Даже красивым. Таким оно и осталось, когда тонкая стальная спица пронзила сердце врага. Обет был исполнен. Теперь можно просить у Рода чего угодно, даже самого невозможного. Сможет ли Род вернуть ему маму? Захочет ли? Или если не маму, то хотя бы — Машу? Перунку придется оставить. На ней кровь врага. Если кровь врага попадет в свежую ранку, то отречешься ты от своих богов и поклонишься богу чужому. Странному бессильному богу, убитому своим же родом, который, говорят, однажды вернулся с того света. Наверное, и там он был никому не нужен.
— Прости меня, Игорь, — шепнул Лад, — ты был хорошим врагом. Я буду помнить тебя и уважать. Надеюсь, еврейский бог примет тебя в свои чертоги.
А потом Лад отправился искать своих и не нашел их… Может быть, всех их убили неруси, а, может быть, — Лад гнал от себя эту мысль, но не мог избавиться от нее до конца, — может быть, произошло еще одно разделение кланов. И еще одно. И еще. И он остался один-одинешенек на всем белом свете, потому что русский мир перестал существовать. Каждый стал сам себе русским, окруженным бесчисленными ордами врагов и чудовищ. Последним русским на оскверненной братоубийством земле.
