Проза Петра Воротынцева цепляет своей чуткостью к историям обычных людей, которые преодолевают внутренние и внешние катастрофы. Это рассказы об уязвимости маленького человека перед лицом большой истории и неумолимого времени. Тренер Артем терпеливо учит особенных детей держаться на воде и бороться за первые победы, пока его собственный отец переживает угасание; а случайные воспоминания об израильской поездке для героя «Гида» становятся мостиком над пропастью — между болезненной семейной историей и кровавыми новостями с Ближнего Востока. В мире Воротынцева люди порой беззащитны, часто ошибаются или опаздывают навсегда, но через эту уязвимость проступает красота человеческой жизни.
Анна Маркина
Петр Воротынцев — писатель, кандидат искусствоведения, доцент кафедры Истории театра и кино Института филологии и истории РГГУ. Родился 19 августа 1988 года. Автор статей о музыке, кино, театре и спорте, а также книг: «Чешский смех» (2018, «Геликон Плюс»), «Джорджо Стрелер. Музыкальность как принцип режиссуры» (2012, LAP Lambert Academic Publishing), «На сцене: история театра» (2020, «Пешком в историю»), «Заведение» (2023, «Геликон Плюс»). Участник научных конференций, посвященных вопросам искусства. Один из организаторов международной научной конференции «Юткевичевские чтения», проходящей ежегодно в РГГУ и ГИИ. Сфера исследовательских интересов: опера, театральная режиссура, искусство Чехии и Италии, музыкальный театр, оперный вокал, кинематограф, сериалы. Проза, драматургия, эссеистика и просветительское творчество Петра Воротынцева были отмечены на следующих конкурсах и премиях: лонг-лист премий «Лицей» (2022 и 2024), «Большая книга» (2023), «Главвкнига» (2023), «Ремарка» (2023), шорт-лист специальной программы «Любимовки» «Fringe» (2023), лонг-лист премии имени Фазиля Искандера (2025) в номинациях проза и публицистика. Дипломант конкурса АСКИ «Лучшие книги года» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» (2022). Лауреат журнала «Дружба народов» за дебют (2022). Лауреат премии имени Николая Островского (2023) для людей с инвалидностью. Живет в Москве и Праге.
Петр Воротынцев // Рассказы
Тренер
До соревнований надо было успеть навестить отца. Артем встал в половине шестого. А завтра самолет в Хургаду; название города-курорта отдавало чем-то вяжущим. Наконец-то можно будет поплавать всласть, просто так, а не для работы. Забытое ощущение.
В секцию «Юность России» Артем попал в восемь лет. Он болел чаще, чем ходил в школу, и родители посчитали, что лучшего способа закаливать организм нет. Больше всего беспокоило горло. Это была даже не боль, а утомительное, разъедающее жжение в районе миндалин. Артем представлял, что в глотке поселились злобные, зубастые пиявки.
Первая тренировка — тотальное фиаско. Монотонная гладь бассейна пугала, в голове шевелилось: «Если войду в воду, то завтра умру». Тренер, угрюмый дядька в спортивном костюме салатового цвета, сперва уговаривал Артема, но быстро сорвался на ор. «В следующий раз лучше не приходи!» — зычный голос перебивал фоновый гвалт. Артем так и простоял на склизкой плитке, наблюдая, как более опытные ребята по свистку ныряли с бортика. До него долетали прохладные, хлорированные брызги.
На вторую тренировку Артем все же пришел. «Просто поплавай в свое удовольствие. Как на даче, помнишь?» — посоветовал отец. А вскоре на место угрюмого тренера взяли другого. Причина замены была прискорбной — тренер пережил тяжелейший инфаркт, прямо в столовой «Юности России». Бедолага выронил поднос, схватился за сердце и рухнул на тарелку с борщом.
Новый наставник был молод, бодр и приветлив. Он улыбался, раздавал пятюни. Артему он понравился сразу. Понравилось даже его имя, тоже на букву «А» — Антон. В имени этом была какая-то приободряющая, раннеосенняя свежесть, оно напоминало о любимых антоновских яблоках, которые привозила с дачи бабушка.
Молодой тренер учуял потенциал Артема сразу. Длинные руки, взрывные мышцы на ногах, рост. Мешали проклятые навязчивости. Прежде чем войти в воду, Артем трижды прыгал на левой ноге, дважды дотрагивался до правого уха и четыре раза приседал. На все это уходили силы, как эмоциональные, так и физические. Антон посоветовал сводить Артема к психологу.
Психолог мягко, чуть однообразно задавал вопросы, и Артему совершенно не страшно было отвечать. Рисовали. Неумелый портрет робота с батарейками на месте глаз и сейчас висит в опустевшей квартире родителей.
Пошли победы: районные, городские, областные. Артем почти никогда не возвращался без медали. Со временем наград стало так много, что часть из них свезли на дачу.
В двенадцать Артем перешел в школу олимпийского резерва. Здесь царили другие порядки. Оголенная, подчас истеричная конкуренция со стороны детей и родителей, жестокость тренеров. Артем выдержал. Высшим достижением в карьере стала бронза на чемпионате Европы и горькое четвертое место на мире. А вот на Олимпиаде Артем так и не сплавал: порвал кресты за месяц до главного старта. Он закончил в двадцать семь. Рано.
После спорта придавила меланхолия, вернулись навязчивости. Частенько, как в детстве, болело горло. Плавать совсем не тянуло, любой контакт с водой утомлял. Даже душ он старался принять побыстрее.
Помог Антон. Звонил почти каждый день из Чикаго, где возглавил какой-то плавательный клуб. «Ничего не поделаешь, спортсмен умирает дважды, — любил повторять наставник, — но и в “мирной” жизни есть свои плюсы». Плюсов Артем поначалу не видел, посткарьерное похмелье угнетало. Он провел два бессодержательных года в элитном фитнес-центре, поработал одну четверть учителем физкультуры в частной школе. А затем неожиданно нашел свое место. Им оказалась «Юность России».
Во второй половине десятых в родной секции открыли инклюзивное направление для «лиц с расстройством аутистического спектра и синдромом Дауна». Тренировать их никто особо не рвался, несмотря на внушительную зарплату, а Артем согласился. Некоторые знакомые отговаривали, мол, не уровень призера чемпионата Европы — «возиться с дебилами». «После гламурных дамочек в фитнес-центре меня не испугаешь», — отшучивался Артем.
Сначала ходили двое, плавать никто из них не умел. Артем терпеливо, по много недель разучивал с подопечными правильные движения. Первой, причем с впечатляющей скоростью, поплыла Маруся, жизнерадостная девочка с синдромом Дауна. Мама Маруси Надя написала Артему после той тренировки: «Она воду с самого детства не любила, а на Ваши занятия теперь прямо бежит. Невероятно!»
В семь Артем приехал к отцу. Он никогда не называл это место «дом престарелых», только «пансионат». Чтобы попасть в здание, нужно набрать на домофоне комбинацию из цифр, которая складывается из номера текущего месяца и года. Артем торопливо нажал на кнопки — раздался прерывистый писк, означавший, что он ошибся. Забыл, что сегодня наступил новый месяц, более того — весна. Он ввел правильные цифры, и заиграло озорное мажорное трезвучие.
Отец убывал, Паркинсон развивался с кровожадной скоростью. Буквально за полтора года крепкий и выносливый мужчина превратился в лежачего больного. Он без перерыва трясся, невнятно артикулировал, периодически плакал и уменьшился в два раза. Мышцы на руках и ногах исчезли, кожа болталась, как пустой мешок. Мама ушла неожиданно, одним днем: Артем часто думал, что это куда милосерднее.
В пансионате почему-то всегда пахло сгущенкой. Сейчас этот запах приятно дополнял аромат какао. Постояльцев в коридоре не было, одни работницы в желтых фартуках. Они энергично разносили завтрак. Бряцали тарелки, гремели тележки с подносами, цокали приборы. Громко, так, что все слова отчетливо были слышны, играло радио, бодрые ведущие радовались приходу марта. «Весна — время надежд, а надежда умирает последней», — задумчиво сказала ведущая. «Надежда никогда не умирает!» — развил идею ее напарник.
Отца кормили. Медсестра пыталась попасть ложкой в рот, который то и дело «съезжал» в сторону. Увидев Артема, отец издал звук, означавший то ли мольбу о помощи, то ли радостное восклицание.
— Ешь, ешь спокойно, я подожду, — прошептал Артем и принялся изучать в телефоне расписание сегодняшних заплывов.
Завтрак длился неестественно долго. Когда же этот мучительный процесс наконец завершился, нянечка сняла слюнявчик, отрегулировала спинку медицинской кровати и, попрощавшись кивком головы, покинула комнату.
— Плохо, — честно ответил отец на вопрос «как дела» и ненадолго закашлялся, поперхнувшись мокротой.
Артем взял его за запястье. Изогнутая от контрактуры рука вибрировала, как какой-нибудь массажер.
— Домой хочу, Тёма.
— Мы с Надей что-нибудь обязательно придумаем, — ответил Артем, посмотрев на отца. Он выглядел как чужой: недавно его побрили, ликвидировав привычную щетину.
Отец промолчал, как молчит человек, который не верит. Чтобы перебить паузу, Артем задал вопрос, до которого планировал дойти в конце встречи.
— Что насчет контракта?
Соглашение на пребывание в пансионате истекало через шесть дней, накануне восьмого марта, и отец ни в какую не хотел его продлевать.
— Контракт не подпишу, — «ш» не поддалось, и он произнес «подпису».
Твердокаменный тон исключал дискуссии. К вопросу контракта не возвращались и перешли к нейтральным темам.
Потом Артем одел отца, пересадил на коляску и выкатил во внутренний дворик. Гуляли постояльцы здесь, рядом с горкой из черных камней, которые напоминали обугленные картофелины. С одеванием провозились полчаса, а на улице продержались от силы минут десять. Отец замерз и устал: жаловался на головокружение, полный памперс и сонливость. Артем вернул его в комнату.
Выходя из пансионата, Артем встретил директора. Тот настоятельно рекомендовал перевести отца в двухместную палату: «Повеселее будет, а то закис. Да и вам дешевле». Посоветовал как можно скорее лишить дееспособности. Тогда, как выразился директор, «кейса контракта» удастся избежать, подпись сможет ставить Артем. Напоследок пообещал попробовать убедить отца остаться, «додавить». На вопрос, что делать, если договор не будет подписан в ближайшие дни, ответил отрезвляюще прямо: «Придется забрать домой, ну или в государственное заведение направим. С хосписом тоже есть вариант, паллиативный статус можем быстро организовать». Далекое, про каких-то чужих людей слово «хоспис» вдруг вломилось в жизнь их семьи. От этого было неуютно и почему-то стыдно.
Артем бы и забрал отца домой, но он целыми днями на тренировках в «Юности» или дает частные уроки, а Надя с Марусей. В первые месяцы болезни отец жил у них. Маруся паркинсонную тряску называла «танцами» и по-доброму пародировала нестабильную походку.
Отца подолгу приходилось оставлять одного или с сиделками, толку от которых было мало. Однажды отец упал, а сиделка не смогла его поднять. Так и пролежал часа три, до прихода Артема. Говорит, за это время успел рассказать всю свою жизнь. Правда, сиделка плохо понимала русский и, возможно, перипетии непростой судьбы не уловила.
После падения отца определили в пансионат. Он упрямился. Согласился при одном условии: контракт будет подписан на год, а не «на неопределенный срок».
Артем многое хотел сказать ему сегодня, поблагодарить. За то, что заставил тогда, в детстве, прийти на вторую тренировку, за то, что ходил с ним к психологу, за то, что смотрел все его заплывы в прямом эфире, даже если трансляция начиналась глубокой ночью из-за разницы во времени. Вчера Артем нащупал трепетные слова, а сегодня ничего толком сформулировать не сумел и сразу перепрыгнул к контракту. Вышло до гадкого неловко и суетливо.
Как преподнести весь этот «кейс контракта» Наде? Нет, она, естественно, утешит и поддержит, просто Артем жену оберегал и трудные подробности старался скрыть. Надя была на третьем месяце. Если рассказать все как есть, то она точно откажется лететь. А отдых остро нужен, особенно Марусе. Что-то она выцвела, растеряла тонус, проигрывает, психует. Переходный возраст — он у всех переходный. Ладно, в крайнем случае, пробудут в Хургаде не восемь дней, а, скажем, пять, благо билеты с гибким тарифом.
Отношения с Надей начались внезапно, так врасплох обычно и застает нечто большое. В январе 2020 года Артем повез группу лучших пловцов на соревнования в Барселону. В столице Каталонии проходило главное европейское первенство для лиц с интеллектуальными нарушениями. Спортсмены «Юности» доминировали в России, теперь предстояло проявить себя на международном уровне.
От «Юности» направили троих. Парня с аутизмом Кузьму и двух сидромных — Севу и Марусю. С каждым ребенком ехал сопровождающий. «Без медалей не возвращайтесь. Надо отстоять честь России в условиях геополитического напряжения!» — напутствовал на собрании перед отлетом глава федерации ЛИН[1].
Половина пассажиров в самолете была китайцами, большинство в респираторах. Маски с несуразным пластмассовым «клювом» ужасно пугали Кузьму. Он подошел к одному и сказал: «Сняй». Прозвучало как нечто на китайском. Кузьма в Барселоне отказывался гулять, ездил только в бассейн, Саграду Фамилию так и не увидел. Маруся и Сева, напротив, на прогулки и экскурсии выходили с энтузиазмом. Но и с ними без эксцессов не обошлось. Сева потерялся на Рамбле, шел со всеми, а затем куда-то откололся. Стали искать: нашли быстро, но перепугались знатно. Сева ускользнул в Intimissimi. Он бродил по залу и с сосредоточенным любопытством разглядывал волнующее кружевное белье. Сильно не ругали, дело молодое.
Днем в Барселоне грело по-весеннему, но вечером налетала коварная, почти осенняя прохлада. Маруся ровно за сутки до соревнований слегла. Вполне возможно, ковид: она лающе кашляла и потела так, что подушки приходилось менять каждый час. Артем с трудом нашел открытую в воскресенье аптеку и принес жаропонижающее. Помогло. К утру температура отступила. Приняли решение выступать.
Во время болезни Маруси с Надей и сблизились. В тот день Артем резко почувствовал — его человек. Разглядел, открыл, влюбился. Бесконечно разговаривали: про Марусю, жизнь, ситуацию в мире, самые ничтожные бытовые вещи. И ни у одного не хватало воли прервать беседу. Артем осмелился спросить про отца Маруси, хотя догадывался, что нет никакого. «Ушел, через неделю после рождения Маруськи. Не выдержал, но я, знаете, не осуждаю». «Давайте на ты, — предложил Артем. — И можно просто Тёма».
Раньше Артем думал, что все синдромные на одно лицо. Стыдная глупость, конечно. Но они совершенно разные. Маруся так и вовсе была на Надю очень похожа. Ярко выраженный рельеф скул, некоторая раскосость (в роду были корейцы), родинка на носу.
В Барселоне Маруся взяла бронзу. Чудо, учитывая, что недавно она не могла стоять на ногах. Кузьма вырвал серебро, опередив соперника на 0.6 секунды. Сева проплыл посредственно, замешкался на старте (зачем-то стал поправлять очки) и уже не наверстал, завершил в середине. Папа Севы с разочарованной яростью швырнул на пол белоснежное полотенце, которое должен был подать сыну по окончании заплыва, и крикнул: «Балбес». Артем вышедшего из бассейна Севу обнял. Насупленный Сева жался к Артему и, слава Богу, не видел, как папа закрыл лицо руками и плакал.
Завершение соревнований отмечали в ресторане. Заказали фундаментальных (для всей компании) размеров стейк, чуть обжаренный по краям и по-первобытному сырой в сердцевине. Принесли также раскаленную каменную плиту, чтобы каждый мог дожарить кусок по собственному усмотрению. Сева о плиту умудрился обжечь ладонь. Вот уж не задалось у человека.
Вечер накануне отъезда. Освобождающая радость завершенного дела, нежная печаль убывающего приключения. Долгие блуждания по прямым барселонским улицам и нескончаемым проспектам, совместные фотографии на фоне бесснежной новогодней иллюминации, мороженое (Марусе запретили, расстроилась), смех детей, слегка завистливые шутки взрослых над людьми, стоящими в очередях у бутиков. «Неужели можно так любить вещи?» — бурчит папа Севы. «Они любят не вещи, они стараются полюбить себя», — с умной, незлой проницательностью растолковала Надя.
Вернувшись, сходили пару раз на свидания. Поняли, что смысла в этом нет. Надя предложила миновать длинную романтическую прелюдию и съехаться. «Зачем оттягивать неизбежное?» Артем приволок грузный чемодан, с которым ездил в Барселону, и обосновался у Нади с Марусей. Маруся не особо и удивилась. Она и так видела Артема ежедневно.
В середине марта мир застыл. Локдаун. Для них он пришелся кстати. За месяцы самоизоляции изучили привычки друг друга и обросли уютной повседневностью. Весело готовили каждый день по новому рецепту (кулинарный челлендж), делали уроки, снимали забавные видео, поддерживали форму. Движения Маруся отрабатывала на полу, неизменно в купальнике. «Надоели уже сухие тренировки», — сетовала Маруся, в очередной раз «проплывая» дистанцию на мягком, как шерсть пуделя, ковре. Но трудиться продолжала! Остальную часть группы Артем консультировал по зуму.
Их счастье было стабильным, негромким, размеренным. Счастье-рутина, бывает и так. Ссорились редко, не фатально, без непоправимых выражений. Мирились без усилия. Марусе Артем старался быть другом, в отцы не навязывался. Ругала, если требовалось, Надя. Чаще все же хвалила.
Это была совершенно рядовая разминка в зале, на финише пандемии — собираться для занятий спортом уже разрешали. Ненавязчивый бег, умеренное количество приседаний, легкая растяжка. «Работаем по свистку! Раз, два, три! Иии, начали! Маруся, бодрее, Сева, четче движения, Андрей, тяни, тяни, плечи включай! Фарид, не отлынивай!»
«Голова кружится», — жалуется Сева. «Потерпи немного, пройдет, давно не тренировались», — Артем знает, что Сева не любит зал и хитрит. Полчаса — мышцы разогреты, к воде ребята готовы. Пора переодеваться. Заряженные и повеселевшие от приятной нагрузки спортсмены направляются к раздевалке. Сева неожиданно замедляет ход, садится на пахнущий лимонной отдушкой пол, резко падает на спину. Руки раскинуты, ноги пугающе расслаблены, зрачки исчезли.
Кабинет доктора, к счастью, рядом с залом. Он своевременно, с молчаливым профессионализмом оказывает первую помощь. Сева приходит в себя. К приезду скорой он уже в порядке, но госпитализация необходима.
В больнице Сева пробыл три дня. Нейротипичные сверстники из палаты заставляли на камеру говорить «Я — даун» и под громогласный гогот выкладывали видео в сеть, добывая изрядное количество смеющихся эмодзи. Персонал жестокость не замечал или, что вероятнее, игнорировал. Родителей в больницу не пускали — ковидные ограничения.
Серьезных нарушений у Севы не выявили. Он вернется к занятиям спортом через два месяца.
Директор «Юности» испугался, что на секцию обрушатся проверки, и Артема от тренировок превентивно отстранил на неопределенный срок, хотя обморок, как подтвердили врачи, произошел из-за того, что дома Севу попросту не накормили. «Ты перегружаешь их! Маруся вот в Барселоне с ковидом отпахала. Ты понимаешь, что это особенные дети? Их беречь надо, как бабушкин сервиз!» — директор размахивал небольшим кубком с малахитовой надписью «День спиниста. 2019 год. Победитель — Мария Камова (“Юность России”)». Этот трофей использовался им в качестве пресс-папье, остальные кубки мирно «отдыхали» в прозрачном шкафу. «Они обычные дети, что их жалеть?» — ответил Артем и, не дожидаясь заранее понятных возражений, покинул кабинет.
На позицию Артема директор поспешно пригласил совсем молодую девушку Свету. Человека в общем хорошего, с профессиональными спортивными навыками, дефектологическим образованием, но совсем без харизмы. Часть родителей с обескураживающей покорностью ситуацию приняла. Жаль Артема, но что делать? Света так Света.
Папа Севы объявил Артему войну. С враждебным упоением он принялся строчить письма в инстанции: от прокуратуры до патриархии. Артема в гневных опусах рассерженный родитель характеризовал как «беспринципного, тщеславного тренеришку», «душителя талантов» и «не знающего меры маньяка, калечащего детей». Налетевшая ненависть была необорима и тверда, как камнепад.
Однако были и родители, Артема открыто поддержавшие. Тренировки Светы они бойкотировали, а в чате «Отстоим Артема» разрабатывали хитроумные стратегии защиты здравого смысла и правовой борьбы. Эта преданность трогала. Хотя сам Артем призывал родителей продолжать водить детей в «Юность», ведь долгие простои в плавании критичны.
Артем был готов сдаться. Он сник, внутри все перегорело и превратилось в холодный пепел. В работе он умел делать невероятные вещи, мог найти дорожку к загадочному сознанию подопечных, научить плавать любого, а тут растерялся, «поплыл». За справедливость сражалась Надя, вместе с другими родителями. И сражение, к удивлению, удалось выиграть!
Мама Кузьмы, нотариус, составила грамотную, юридически выверенную апелляцию. Папа Андрея, бизнесмен, добился выхода на серьезных чиновников из Минспорта. А Надя, журналистка, по образованию, написала про ситуацию в соцсетях. Историей заинтересовались СМИ. Резонанс вышел гигантский. У «Юности» ежедневно кто-то вставал в пикет. «Верните нам тренера!», «Дайте нашим детям шанс тренироваться с лучшим», «Вы отбираете у особых детей будущее!»… Лозунг каждый день придумывали новый. Постояла с плакатом «“Юность России” идет на дно» и Маруся. Фото девочки с синдромом Дауна разошлось по пабликам со скоростью гриппа в сырую погоду.
Директор Артема восстановил. Издержек от скандала было больше, чем от проверок. Артем вернулся погрустневшим и задумчивым. Свету оставили в «Юности», но перевели к нейротипичным детям, что она восприняла с облегчением — инклюзивный спорт явно не был призванием этой милой девушки. «День победы», — написала в чате Надя. «Триумф правды», — ликовала мама Кузьмы. «Можно войти в один бассейн дважды», — хохмила Фаридова мама. «Главное — бороться. Только так есть шанс выплыть!» — подытожил папа Андрея. Его сообщение поставили в закреп, как напоминание о великолепной вспышке справедливости.
К уходам ребят из секции Артем относился спокойно. Не все выдерживают интенсивный тренировочный и соревновательный ритм, кому-то далеко ездить, у кого-то просто не пошло. Но с тем, как покинул «Юность» Сева, примириться не выходило. Он перешел к конкурентам — в команду «Стальные дельфины». Артем звонил и писал папе Севы, хотелось попробовать поговорить и расстаться на приемлемой ноте. Папа Севы молчал с садистическим упорством. На турнирах не здоровался, Севу к Артему не подпускал, что ранило особенно.
И вот сегодня снова встреча с Севой и его папой. В «Стальных дельфинах» Сева прибавил, что задевало спортивное тщеславие. Четыре золота за полтора года. С Артемом лишь одно первое место.
Как же нужна победа над «Дельфинами»! Перспектива уехать в отпуск с грузом поражения страшила. Еще больше пугало другое. Он загадал: если Фариду удастся победить сегодня Севу, отец проживет минимум год, если нет, то «сгорит» за пару месяцев.
Автобус «Стальных дельфинов» уже стоял. «Дельфины», дабы укрепить командный дух, добирались до соревнований всей командой, от базы. Таково было принципиальное требование их тренера — бойкого экстраверта со звонкой фамилией Богоявленский. Ребята же из «Юности» приезжали по отдельности. Артем меньше всего хотел превратить секцию в казарму.
В холле бассейна трудилась мандатная комиссия. Ее члены как раз принимали документы «Дельфинов». Возглавляла комиссию худющая особа с треугольным, как значок на двери женского туалета, лицом. Она подолгу, будто желая непременно отыскать неточность, изучала документы. Общалась эта дама исключительно вопросами: «Где медицинский допуск? А свидетельство о рождении не забыли? Антидопинговую анкету заполнили? Какая у вас нозология?» Если все соответствовало установленным бюрократическим порядкам, бумаги она передавала помощнице, которая в свою очередь раскладывала документы по папкам с названиями команд. Встречались среди них шаловливые, например, «Быстрые струи», и нелепо-трогательные «Морские коньки Северного округа».
Возле стола, за которым восседала мандатная комиссия, бродил Сева. Из полуоткрытого рта капнула слюна, и он машинально провел по губам тыльной стороной ладони. Беззлобное лицо с младенческими глазами контрастировало с нарисованным на футболке зубастым дельфином. Оскал у дельфина был вполне акулий. Сева заметил Артема и, не прерывая хождение, приветственно помахал. Интересно, где папа?
— Приветики, Тём, — отвлек от мыслей о папе Севы прилетевший откуда-то сзади грубоватый голос Маруси. Она разговаривала очень низко, этаким девическим басом.
— Привет, — обернулся Артем. Они обнялись, как неизменно делали с первого дня знакомства. Маруся стремилась обнять едва ли не каждого, кто попадался ей на пути.
Постепенно подтянулись и другие спортсмены «Юности», отобранные для старта: Фарид, Кузьма, Андрей и перспективная новенькая мулатка Долорес, ее мама была кубинкой. Эту самую Долорес Маруся не только обнимала, но и периодически норовила облизать — верила, что та шоколадная.
Ровно в десять юные волонтеры, немногим старше самих участников, собрали спортсменов и сопровождающих. Люди расположились аккурат по периметру, вдоль чаши бассейна. Включили гимн. Слова тонули, но приподнятая мелодия пробивалась отчетливо. Маруся приложила руку к сердцу, Фарид размахивал неизвестно откуда появившимся флагом, Андрей пищал, как голодный птенец, Долорес и Кузьма особых эмоций не выказывали, незнакомый мальчик из другой команды крестился.
Гимн отгремел. Приступили к разминке. Полчаса подготовки. Интенсивная и беспорядочная предсоревновательная суета. Фарид разминается «на суше», бешено раскручивает суставы, страшно, что вылетят. Он главный соперник Севы и сегодня намерен дать бой. В воду не спешит. В отличие от остальных спортсменов «Юности». Маруся вот уже вовсю плавает, успела даже запутаться в разделительном тросе. Кузьма бултыхается у бортика, как лодочка на привязи.
Но вот разминка закончилась. «“День вольного стиля” объявляется открытым. Командам приготовиться к старту!» — скомандовал голос в микрофон.
Артем подозвал спортсменов для установки.
— Плывем, ни на кого не оглядываемся. Даже если отстанете, то всегда есть возможность наверстать благодаря сальто-повороту. Все помнят, как делать сальто-поворот?
— Да! — крикнул Фарид и активно заработал руками, демонстрируя плавательные движения.
— Изо всех сил отталкиваемся при повороте, руками помогаем. Вот как Фарид делает гребки. Легкой воды всем! — договорив, Артем темпераментно похлопал в ладоши.
Первыми на старт вышли аутичные девушки. Долорес начудила. Доплыла до половины бассейна, а затем развернулась обратно. Ее дисквалифицировали.
А Маруся выиграла. Господи, наконец-то. Сто метров за минуту сорок. Подтвердила разряд. Выйдя, обняла Артема. До конца соревнований он так и простоял со следом воды на белой майке.
Андрей с Кузьмой завоевали серебро и бронзу. Их опередил огромный парень из Луганска, команду этого города недавно приняли в федерацию. «Во как плывет. Размах как у альбатроса», — отметила мама Кузьмы. «Стальные дельфины» не взяли в этом заплыве ничего.
Дальше шли соревнования самой младшей группы. В них «Юность» не участвовала.
На финал организаторы поставили стометровку с участием Фарида и Севы. Кульминация дня. В старшей категории, которую в шутку называли 18+, конкурентов у них не было. Третье место отставало от двух лидеров порой аж на пятнадцать секунд.
На старт спортсмены – пять взрослых парней – вышли почти в полной тишине. Зрители утомились. «Поддержим наших чемпионов!» — попросил голос в микрофон. Сверху донеслись ленивые хлопки и одинокое, кажется, не совсем трезвое «Оле-оле-оле-оле, вперед, вперед!»
Пловцы подошли к стартовой тумбе. К одному из них подбежала мама и торопливо сделала селфи. «Для нашего благотворительного блога», — пояснила она, хотя никто ни о чем не спрашивал. На табло с именами участников шел обратный отсчет. Оно было маленьким, каким-то недоделанным, и на нем не поместилась размашистая фамилия Севы. Сорок секунд до старта. Сева снимает халат и передает Богоявленскому. Фарид же поворачивается к Артему и, тыча себя в район сердца, говорит: «Болит. Здесь». — «Сильно?» — «Да». «Плыть сможешь?» — «Не знаю».
В памяти поднимается история с Севиным обмороком. Что там может быть в груди? Невралгия, дыхательный сбой или вообще сердце? И то, и другое, и третье не шутка. Артем колеблется секунд десять и в конце концов объявляет: «Мы снимаемся, спортсмен не в порядке». Судья бесстрастно вносит информацию в протокол.
Пять, четыре, три, два, один, истошный визг свистка. Сева мгновенно вырвался вперед. С первых секунд он опережал ближайшего преследователя почти на корпус. На сальто-повороте развил преимущество. Сева проплыл так стремительно, что успел застать в зале бассейна Фарида и Артема — те еще не ушли в медкабинет.
— Перенервничал ваш Фарид, — сказал дежурный врач. — Ничего серьезного, ну, может, мышцу потянул в районе груди. Отдохнет пару дней и в бой. Что ж ты, тренера подвел? — полушутя пожурил Фарида доктор. Артем хотел заступиться, но промолчал. По правде, он был согласен с врачом.
Артем и Фарид вернулись к бассейну. Там шло награждение. Медаль как раз вручали Севе. Папа Севы снимал торжественное событие на телефон. Заметив это, Сева несколько картинно поцеловал награду.
По окончании церемонии Артем поблагодарил спортсменов и родителей за работу и пожелал хорошего отдыха. Конечно, всем было досадно за снятие Фарида и провал Долорес, но напряжение нивелировала мама мулатки. «Мы, кубинцы, никогда не падать в уныние», — беззаботно сказала она.
Родители подготовили Артему подарок — шоколадную фигурку пловца.
— До утра он точно не проживет, слопаем сегодня же, — признался Артем.
Надя осталась сушить волосы Марусе, а Артем пошел греть машину. Как же приятно было выйти на улицу после насыщенной духоты бассейна! Еще утром весна совсем не ощущалась, сейчас же она сквозила, воздух преобразился.
Артем завел машину и стал просматривать пришедшие за время соревнований сообщения. Было одно от главной медсестры пансионата. В нем она информировала, что отец подписал-таки контракт. «Чего нам это стоило, Вы не представляете, Артем Игоревич. Весь день вокруг него плясали». Это была определенно главная победа дня.
Собирались до полуночи. Половину Марусиного чемодана заняли плавательные вещи: трубки, маски, ласты и т.д. Спать пошли около часа. Маруся положила добытую медаль рядом с подушкой. Артем с Надей задремали около трех. Часа два Артем просто гладил Надин живот.
А в семь из сна вырвал звонок директора пансионата. Артем сразу понял, что тот ему скажет.
— Артем Игоревич, Ваш отец нас покинул. Час назад. Сатурация упала. Не спасли. Мне жаль.
Первой эмоцией Артема были не шок и скорбь, а злость. На Фарида. Это он, он виноват в смерти отца, это из-за его слива все! Артем понимал, что эти мысли — банальное и бессмысленное магическое мышление, знал, что потом будет раскаиваться, но остановить яростное порицание не мог.
Надя сообщила новость проснувшейся Марусе.
— Какая грусть, что дедушка умер, — Маруся впервые назвала отца Артема «дедушкой». — И какая грусть, что моря не будет.
— Будет, Маруся. Просто не сегодня.
Артем опубликовал известие об уходе отца вечером. Посыпались сочувственные сообщения. Самое неожиданное пришло от папы Севы. «Держитесь, Артем. Сам недавно мать похоронил».
Надя попыталась перенести билеты на другую дату, но в день вылета это оказалось невозможным. Тур пропал.
Рейс в Хургаду вылетел с сильным опозданием из-за атаки беспилотников. Однако в районе обеда власти заявили о «стабилизации воздушной обстановки», и самолет с уставшими пассажирами взял курс на юг.
Гид
В Израиль летели на большом самолете. В просторном, как зал музея, салоне было три ряда кресел, два по бокам, четыре в центре. Мы с мамой сидели у иллюминатора, папа через проход. Он всю дорогу пытался завести разговор с соседкой и отвлекал ее от чтения. Мама решала судоку и едва слышно напевала, сложив губы трубочкой. В сторону папы не смотрела, в мою, впрочем, тоже. Я же просто пялился в иллюминатор. Вот Черное море, с высоты оно действительно кажется черным, вот побеленные известняком горы Турции, а вот искрится Средиземноморье.
Поехали мы сначала не в Иерусалим и не в Тель-Авив, а в Эйлат. Мама очень хотела именно на Красное море, говорила, что там уникальные рыбешки какие-то. Особенно ее интересовала рыба Пикассо, разноцветное чудище с ошалевшим выражением лица.
А вот пилить до Эйлата было муторно. От аэропорта Бен-Гурион больше четырехсот километров. За время дороги папа рассказал, наверное, все анекдоты про Рабиновича. Смеялся над ними он один, водитель улыбался из вежливости. Шофер, кстати, был в костюме и галстуке. Папа заказал вип-обслуживание.
Родители тогда бесконечно ругались. После ссор мама обычно запиралась в комнате. Проходя рядом с дверью, я слышал ее приглушенный, сопливый плач. Мама говорила, что не довольна тем, как папа ведет дела, считала, что партнеры его обманывают, и наша семья теряет деньги. Как показало время, она была отчасти права, вокруг папы толкалась куча проходимцев. Хотя причина срывов коренилась не в деньгах. Их у нас и сейчас достаточно. Просто у него тогда возникли другие отношения, вот и все. Появилась любовница, если называть вещи своими именами.
А рушиться все стало после того, как папа чуть не убился, катаясь на мотоцикле. Это было за год до Израиля. На железного коня ему предложил сесть какой-то мутный дружок, которого он называл партнером по бизнесу. Мама так взбесилась, что даже ни разу не навестила его в больнице. Мне кажется, он этого не простил.
Но вот в Эйлате мы неожиданно обрели подобие семейного спокойствия. Было и вправду хорошо. Три безмятежных и почти счастливых дня. Долгие завтраки, неспешное пребывание на пляже, умиротворяющие морские пейзажи, расплескавшиеся на горизонте, коктейли, теплый песок — все как полагается. Родители начали общаться без раздражения и подколов. Папа снова использовал уменьшительно-ласкательный суффикс при обращении — Анюта. Мама держалась (гордость) и суховато называла супруга полным именем — Сергей. Хорошо хоть, не по отчеству.
Однако, к сожалению, пришло время покидать Эйлат. Мы отправились в Иерусалим. По правде, туда хотела только мама. Постоянно повторяла, что приехать в Израиль и не посетить святыни — неприлично.
По пути в Иерусалим у мамы заболела рука. Болело так, что от прикосновения к коже она зажмуривалась. «Жжет, будто кипятком шпарят», — повторяла мама. «У вас опоясывающий лишай, — уверенно сказал водитель, тот же, что и встречал нас в аэропорту. Водители обычно все знают. — У меня так же начиналось. Вам бы к врачу. У нас тут хорошие, даже лучшие». К врачу мама в Израиле, естественно, не пошла, она вообще докторов избегала. Мужественно, со звериной упертостью ходила она по святыням Иерусалима, несмотря на нарастающее жжение. Бессмысленный, позерский героизм был в ее характере.
Ее мучали малейшие движения. Помню, как в Храме Гроба Господня она перекрестилась и взвизгнула от боли. Посетители посмотрели на нее, как на юродивую. «Тебе лечиться надо как можно скорее», — сказал я на выходе из Храма. «Я вот свечку поставила за здравие», — ответила мама, не глядя на меня. «Пройдет», — подбодрил папа и похлопал ее по спине. Мама вскрикнула.
Водила по святым местам нас низенькая женщина лет шестидесяти. Светлана Либерман-Щукина. Фамилия с наворотами, хотя скромнее человека я не видел. У Светланы был очень высокий и зажатый голос, из-за него она, мне кажется, комплексовала. Разговаривала так, будто ее держит за горло жестяная рука. Но рассказывала интересно, профи. Сложное объясняла внятно. Я до сих пор помню, что значит «кувуклия».
На последней день у нас была запланирована поездка в Вифлеем. Город этот находится в Палестинской автономии, а туда Светлана поехать не могла. Она довезла нас до КПП, который охраняли совсем молодые солдаты, почти дети. Я бы не удивился, если бы узнал, что оружие у них игрушечное. Мне приглянулась девушка в форме. Сосредоточенная, смуглая, крепкая и с накрашенными губами.
На границе мы пересели в машину какого-то араба. «Ему можно доверять, не переживайте, мы с ним много лет работаем», — уверила нас Светлана. «От представителя еврейского народа такая похвала таки дорогого стоит», — рассмеялся папа.
Переходя в машину местного фиксера, я задержал взгляд на детском кресле, которое лежало в багажнике автомобиля Светланы, — накануне его не было. Спокойно, с зоркостью экскурсовода поймав мое внимание, она объяснила: «Внучка недавно родилась». «Поздравляю!» — почти воскликнул я. «О как!» — воодушевился папа. «Как назвали?» — поинтересовалась мама. «Мирьям», — произнесла Светлана с нежным выдохом.
Когда мы вернулись на территорию Израиля, то Светлану не застали. Наш водитель звонил ей, но было занято. По-тревожному занято, каждый протяжный гудок разгонял волнение. Наконец она ответила и пообещала, что скоро будет. И действительно минут через семь Светлана появилась.
— Извините за опоздание, — сказала она, будто школьница.
Поначалу ехали молча. Папа отвечал на письма, мама спала (дорога в Вифлеем совершенно измотала ее), я смотрел в окно и думал о своем. Мысли сползли к однокласснице Зое, которую я пытался тогда склеить. Висела та тишина, когда все ждут и надеются, что кто-то заговорит. Заговорила Светлана.
— Отъехала на заправку, думала быстро смотаюсь, а мне писать и звонить стали без конца, спрашивали, все ли в порядке, — объяснила свое отсутствие Светлана. — Бомбят нас, я же у Газы живу. Внучка вот в бомбоубежище первый раз побывала. С почином, как говорится. Три недели девочке, — она досадливо цокнула языком.
— Ужас какой, — проснулась мама.
— Жесть, — не нашел лучшего слова я.
— Для нас, в принципе, дело обычное, но сегодня много выпустили, час почти палили, говорят, — Светлана развела руками и на миг отпустила руль.
И тут решил высказаться папа. Он отвлекся от телефона и выдал:
— А я жителей Газы понимаю. Я бы тоже, наверное, Израиль бомбил. Вы же сами нарываетесь постоянно.
Все это он произнес значительно, с видом эксперта. Короче, кромешный стыд.
— Сергей, — в голосе мамы уместились недоумение и гнев.
Я промолчал, хотя чувствовал, что должен поддержать Светлану. Помню ее взгляд в зеркале заднего вида. В нем не было ненависти, только усталость.
В Москву возвращались с настроением, которое моя бабушка описывала выражением «краше в гроб кладут». Внезапная реплика папы перечеркнула отдых, зыбкое семейное равновесие было убито. Да еще и у мамы кожный зуд стал нестерпимым. На обратном пути она выпила восемь обезболивающих. Я считал!
К врачу мама пошла — точнее, попала на скорой без сознания — через неделю. Мало того, что она не хотела в больницу, так еще и папа уверял, что это простая реакция на южное солнце. Маме было больно, но она зачем-то терпела. Ох, и любила мама пострадать. А тем временем тело ее покрывалось красной коростой. В итоге опоясывающий лишай (таксист оказался хорошим диагностом) добрался до головы, а это, считай, конечная. Смерть от этого заболевания по статистике бывает чрезвычайно редко, но мама в статистику умудрилась угодить. Боже, какая идиотская гибель.
Как ты, мам? Решаешь там судоку? А тут без тебя совсем…
За годы после ее ухода я сдал ЕГЭ, поступил в вуз, женился, релоцировался и вернулся. Стал отцом. Папа, кстати, тоже теперь молодой отец. С ним общаемся редко и в общем нейтрально. На праздники он обычно переводит мне приличную сумму.
Удивительно, что про тот эпизод со Светланой я не вспоминал несколько лет, он переместился куда-то на задворки памяти. Однако в пандемию израильская история меня настигла. Все сидели дома, будущее не просматривалось, настоящее пугало, а вот прошлое, напротив, будоражило и обжигало. Где-то посередине карантина мы с женой затеяли капитальную уборку. Жена бодро уничтожала пыль, я же вяло копошился в шкафах и имитировал усердную работу.
И вот примерно на втором часу этой симуляции я обнаружил пакет. Чего там только не было: старые пластиковые карточки, рекламные брошюры, архаичная Нокиа, болт и т.д. Крупицы отошедшей жизни, которые можно перебирать бесконечно: моя первая кредитка Сбербанка, абонемент в спортзал (сходил раза три), купон на скидку в несуществующем ныне магазине, визитка. Ярко-голубыми, цвета израильского неба буквами на визитке было написано имя: Светлана Либерман-Щукина, номер с чужеродным телефонным кодом, надпись «экскурсовод категории А» (наверное, это очень хорошо).
Интересно, как она?
Гуглю. Страница Светланы Вконтакте. Заходила вчера. Фотографии скудных израильских пейзажей, семейные снимки с мужем и внучкой. У внучки настороженный, острый взгляд, как у лемура. В закрепе страницы ссылка на статью с тривиальным названием «Жизнь после смерти». Перехожу по ссылке. Текст статьи гораздо лучше ее названия. И он ошеломляет.
Если коротко, у Светланы и ее мужа был единственный сын Егор. Хороший, надежный парень. Про таких говорят «сын маминой подруги». Так вот в двадцать пять лет ему поставили рак гортани. Перед началом терапии, как принято в Израиле, сыну предложили сделать криоконсервацию (заморозить сперму, проще говоря). Он согласился. Умирал Егор ужасно. Ему отрезали язык и в последние месяцы он общался с родными с помощью смсок. Под конец не мог держать даже телефон и просто хрипел. По воспоминаниям Светланы, которые цитирует журналист, этот хрип — самое страшное, что было в ее жизни, страшнее похорон Егора.
Далее описывается, как спустя года три после трагедии на Светлану и ее мужа вышла одинокая женщина из их городка. Ей было уже под сорок, и она мечтала о ребенке. В общем, родители Егора согласились предоставить биоматериал сына этой женщине. Так на свет появилась Мирьям. Ее рождением и заканчивается статья.
Я хотел написать Светлане письмо в ВК. Поблагодарить за ту поездку и извиниться за поведение папы. Я составил текст, весьма патетический, но так ничего и не отправил. Струсил. Откладывал, убеждал себя, что это лишнее, и она, вероятнее всего, нашу семейку не помнит. Я же, в конце концов, и правда не виноват перед ней. Но вина все равно во мне поселилась. Я медлил, забывался в рутине, а затем опоздал. Навсегда.
Мирьям обычно гостила на выходных у бабушки с дедушкой. Вот и в ту пятницу она приехала к ним. А утром случилось 7 октября. Светлана с Мирьям оказались в заложниках. Мужа Светланы убили на их глазах. В тг-каналах писали, что его кастрировали, когда он был еще в сознании.
Светлана и Мирьям пробыли в подвалах Газы почти два года. Мать Мирьям Сара выходила каждый день к Кнессету с требованием начать переговоры с ХАМАС ради спасения заложников. Семьсот одиннадцать дней подряд.
Я же мониторил новости. Постоянно. Бесплодный думскроллинг вернул меня в февраль двадцать второго. Порой я просыпался часа в три ночи, брал телефон и, не включая свет, изучал новостные ленты. На этом, кажется, и посадил зрение. Экран царапал сетчатку, глаза слезились, а я все читал и читал, понимая, что изменений нет. Светлана и Мирьям, как и сотни других несчастных, сидят в одном из бесчисленных подвалов Газы. Без света и нормальной пищи.
Однажды, лет пятнадцать назад я видел по телевизору возвращение израильского солдата из плена ХАМАС. Больше всего поразили меня не его худоба, не мертвый, повидавший непостижимое зло взгляд, а кожа. Неестественно, вызывающе, тошнотворно белая. Я тысячи раз представлял, как Светлана и Мирьям выйдут на свободу. Бледные, перепуганные, живые.
Сегодня их выдали. Вот и все. Финал. Большой гроб Светланы и чуть меньше Мирьям. А вокруг эти, в балаклавах и с оружием. Кричат, скандируют, подпрыгивают, целуют зеленый с острыми, пикообразными письменами флаг. Наслаждаются мгновением. Момент их славы.
Новость эту я прочитал, гуляя с сыном Гошей по раннеосеннему парку. Мягкий, шелковый сентябрь, зеленых и желтых листьев поровну, небо ясное и доброе, воздух теплый и свежий. Сын то и дело что-то лепечет, чаще всего слово «бука» (бутылка). А я силюсь осмыслить эту информацию и параллельно собираю листья. Как теперь жить? — думаю я и подаю сыну листок цвета абрикоса.
Я хочу сообщить это папе. Причем прямо здесь и сейчас. Думаю, как лучше, позвонить или записать голосовое. Звоню. Отвечает сразу.
— О, какие люди! — искренне радуется.
Сначала говорим о пустяках, затем показываю ему Гошу по видеосвязи. Гоша почти не знает дедушку, стесняется, закрывает ладонями лицо.
Папа понимает, что у звонка есть повод.
— Давай, рассказывай, — улыбается он. Постарел, но улыбка все та же.
— Помнишь нашего гида в Израиле? Светлану?
— Конечно, помню! Отличная тетушка, грамотная.
— Вот, посмотри, — пересылаю новость о смерти Мирьям и Светланы.
Молчит секунд двадцать, читает.
— Как грустно, что погибает мирняк. Ну, что делать? Война — это война.
— Пап, а ты помнишь, как обидел тогда Светлану? Когда мы ехали из Вифлеема.
— Я? Обидел? Ты о чем вообще? — он обескуражен вопросом. По интонации понимаю, что не врет: правда, не помнит.
Пауза. Тугое, неприятное молчание.
— Извини, пап, связь что-то подвисает, — сворачиваю я беседу. — Перезвоню еще.
И он, и я знаем, что не перезвоню.
— Ладно, берегите там себя! — изрекает папа и отключается.
Возвращаемся с Гошей домой. С нами вместе по идеальной столичной плитке долго бредет робот-доставщик. Интересно, что везет? Пиццу, суши, а, может, хумус с шаурмой (шавермой)? Сыну робот очень нравится. Он радостно тычет в сторону курьера пальцем и произносит нечто вроде «бобо». Неужели пытается сказать «робот»? Рановато знать такие слова, но, возможно, он вундеркинд?.. На этой моей мысли сворачиваем к дому и расстаемся с роботом. Он едет дальше, по прямой. У него свой путь. Тоже нелегкий.
[1] Лица с интеллектуальными нарушениями
