21 марта 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 118-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читал Алмат Кайвалдиев; заочно обсуждали Григория Батрынчу.
О стихах говорили Ирина Чуднова, Валерий Горюнов, Борис Кутенков; письменные рецензии прислали Лев Оборин, Леонид Костюков, Владимир Кошелев, Мария Мельникова.
Представляем рецензии Льва Оборина, Валерия Шубинского, Леонида Костюкова, Валерия Горюнова, Марии Мельниковой и Владимира Кошелева о подборке стихотворений Алмата Кайвалдиева.
Видео мероприятия смотрите здесь.
Обсуждение Григория Батрынчи читайте в этом же номере «Формаслова».
Рецензия 1. Лев Оборин о подборке стихотворений Алмата Кайвалдиева
Перед нами лаконичные и стилистически приглушённые тексты — берущие, однако, двумя вещами: настоянием на эпитете и сменой перспективы. В первом случае сеть эпитетов оказывается ритмообразующим элементом, напоминая в отдельных текстах о поэзии, например, Егора Летова: «застойной рекой пустячных дел, / судорожной рекой весёлых драк» или «Над костром, растопленным трудом незаметной любви / Над большим раздором маленькой страны / Сквозь гробы пытавшихся, сквозь родные портреты / Пролетая острыми глазами сквозь время». Весьма приблизительные ассонансы усиливают ощущение DIY-надрыва, но вообще выбор свободного стиха для Кайвалдиева кажется более удачным, рифмованные же тексты оказываются наиболее неловкими, в них больше чувствуется поза.
Но вернёмся к эпитету. У Кайвалдиева он нормативно выражается прилагательным. В русской поэтологии у прилагательных есть аура избыточности: известен совет Евгения Рейна Бродскому избегать их; в статье Людмилы Зубовой о прилагательных Бродского прослеживается история этого совета, насчитывающая пару сотен лет. Примечательно, что в этой статье цитируется сочетание «потные муравьи», а у Кайвалдиева мы встречаем «пчелиный пот труда». Пот насекомого, вообще говоря, сюрреалистическая деталь, антропоморфизирующая его труд, — своего рода pathetic fallacy, свойственная более открытым, более романтическим поэтам. Такой приём у Кайвалдиева — свидетельство как раз способности перемещаться между точками зрения. То, что эпитеты занимают большую часть объёма довольно коротких стихотворений, говорит, что для поэта важно отвечать на вопрос «какой?», важно категоризировать и оставлять выбор между возможностями.
Что я имею в виду, когда говорю о смене перспективы? Мне кажется, мы имеем дело с бытованием субъекта после того слома, который он претерпел в русскоязычной лирической поэзии в 2010-е: некогда разъятый на десятки равноправных точек зрения (что, признаем, было несколько утопической программой), сегодня он сшивает их, становясь лоскутным или фасеточным, но цельным: отсюда у Кайвалдиева — переходы от третьего лица к первому, от прошедшего времени к настоящему, а затем будущему (в стихотворении «Вена на шее подруги…», которое кажется мне здесь самым сильным), от человека к животному, от яви к сну, от реального к сюрреальному.
Собственно, сочетание сюрреализма с лаконическим и временами довольно саркастичным письмом неожиданно напоминает мне ещё одну вещь — поэзию выдающихся польских поэтов XX века: Ружевича, Херберта, Мисаковского. На русском языке такого было мало, движение в этом направлении кажется мне плодотворным.
Рецензия 2. Валерий Шубинский о подборке стихотворений Алмата Кайвалдиева
Стихи Алмата Кайвалдиева — в традиции «строгого европейского верлибра», отсылающие к Владимиру Буричу и через него — к «Группе 47» и вообще послевоенной немецкой, польской и пр. поэзии. Но такие стихи требуют жёсткости и минимализма. Выразительных формул-финалов («А дом спрятан / выше жизни / ниже смерти», «Я тоже жил, чтобы увидеть / достойное отражение в зеркале / зеркале чужих глаз») мало. Обращают на себя внимание эмоционально наполненные банальности («грёзы и соблазны». «долгий совести упрёк», «больное человечество», «навсегда воцарится любовь»). Такие вещи в наше время можно писать, только хотя бы немного остранив и придав им новую жизнь. Здесь этого нет. Вообще чувствуется некоторая неуверенность в подходе к языку, есть и явные неловкости («мечты» в родительном падеже — «мечт»).
Однако надо прежде всего обращать внимание на удачи и сильные стороны поэта. И это прежде всего чувство ритма, энергия интонации, умение уверенно развернуть образ:
Топор переломится
о бесстрашное дерево,
озорной шарик
выдержит
пытку иглой —
врала моя воля к жизни,
заглушая заячий страх.
Время текло
застойной рекой пустячных дел,
судорожной рекой веселых драк,
и уносило меня
к черному дню.
Если поэт разовьёт эти свои качества, обращая больше внимания на взаимоотношения языковых регистров, на то, что поэзия — в том числе искусство контрапункта, у него есть перспективы.
Рецензия 3. Леонид Костюков о подборке стихотворений Алмата Кайвалдиева
По подборке Алмата Кайвалдиева восстанавливается его поэтическая программа. Верлибр; деликатная, сдержанная эмоциональность. Я верю в благотворное влияние стихов такого рода на невротичную аудиторию в очередную эпоху абсурда, но сам под это влияние не подпадаю. Почему? Ответ на этот вопрос — суть моей рецензии.
Когда все или почти все стихи автора удачны в некоторой поэтической системе, видимо, стоит менять систему. Та, что есть, чересчур достижима.
Согласно Достоевскому, нравственный человек — тот, кто поступает против своих принципов. Мне было бы интересно прочитать иносистемное или внесистемное стихотворение Алмата.
Читателя, как, например, циркового зрителя, интересует то, что он сам сделать не может. Живые фигуры за листом — да. Мысли автора, его мнения, позиция — нет. Здесь, кстати, один из омутов верлибра — он идеально выражает то, что не надо выражать.
Автор, как правило, дарит нам абсолютную искренность, ему это легко даётся. Но читателю нужно больше — откровенность.
Читаем у Алмата Кайвалдиева:
Я радовался увядая
радовался жирея и слабея
То есть автор чуть-чуть подставился, доверился мне. Но сразу выясняется, что всё это по ту сторону метафоры. И сразу виден недостаток откровенности.
Не стоит писать вскользь о неважном для вас: для других оно может оказаться важным, и их обидит ваше «вскользь».
Читаем у Алмата Кайвалдиева:
В стране где война сама разожглась
Что всерьёз удалось автору? Достоинство, стилистическая чистота (стоящим рядом словам нравится стоять рядом), и часто автор ставит сильное слово (смерть) в слабую позицию.
Рецензия 4. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Алмата Кайвалдиева
Герой Алмата Кайвалдиева совершает отчаянные попытки найти себя с помощью движения к другим, но всякий раз оказывается в зеркальном лабиринте снов и чужих глаз. Как-то я провёл эксперимент: попытался описать самого себя через взгляды прохожих. И уловил не столько нейтральность, сколько скрытую враждебность, будто своим исследованием ментально нарушал человеческие границы. Этот эксперимент стал для меня живой иллюстрацией фразы Сартра «Ад — это другие». Кажется, будто Кайвалдиев раз за разом совершает такой эксперимент, рисует «для других автопортрет», не встречая самого себя, а только (максимум) «достойное отражение в зеркале».
Можно назвать поэтику Кайвалдиева «длящимся ненахождением» своего внутреннего мира. Это ненахождение окутывает стихотворения аурой тоски и лжи («врала моя воля к жизни»), создаваемой повторяющимися приёмами: восприятием себя как отсутствующего (отсюда образ пустоты, «полости себя») и наличием отдельного «я», которое узнаёт себя, например, «рыцарем веры». Отдельно хочется подумать о частях тела, которые герой находит, теряет («у меня выпали глаза») и не чувствует своими («из-за моего лица / тоже выглядывает смерть», «вкус моего рта кажется не моим»). Всё это видится мне отсылкой на кочующий миф о расщеплении тела, при собирании которого бог или герой оживают. Но Алмат переворачивает этот миф: только в разъединённом состоянии можно чувствовать подлинную тоску, видеть кошмарные сны, а заодно и соприкасаться с настоящей поэзией. Вот поэтому ненахождению важно длиться.
Отдельно стоит сказать про образ сна, часто кошмарного или тревожного. Сон подчёркивает ощущение тоски и понимание того, что обретение любви-дома-себя невозможно:
А дом спрятан
выше жизни
ниже смерти
Эта невозможность помогает спрятаться в пограничных чувствах («я спрятался в тоске»), обрести материальное напряжение в стихах и «радоваться увядая».
Рецензия 5. Мария Мельникова о подборке стихотворений Алмата Кайвалдиева
Действие произведений Алмата Кайвалдиева разворачивается в понятийно узком, даже тесном до клаустрофобии, но богатом образными средствами пространстве. В его центре — лирический герой-искатель, устремленный одновременно вовне, в мир, и внутрь себя. В мире он ищет дом, свободу, загадочный баланс «на границе трезвости и нежности», настоящего себя, но квест этот — не от переизбытка бодрости и отважных устремлений, герой пускается в него «не по желанию а по несчастью». И, кажется, ничего не находит. Путешествие внутрь себя — тоже в поисках собственного «я», и заканчивается так же трагично.
Это мир победившего мортидо, триумф безнадёжности. Художественный универсум Кайвалдиева — царство тяжкого дурного сна и неумолимо крепчающего мороза, в котором желание тепла — «Вселенную я отдам за теплое одеяло» — оказывается слабостью или ловушкой, а лекарства глотаешь лишь «до новых болезней». Но и отдаваться злу бесполезно:
Сегодня
задушил прохожую
но страсти не появилось
обошлось усталостью
Податься просто некуда. Попытка влиться в социум — провалена. Внешний мир болен сам и высасывает силы из героя. Среди людей он превращается «из красного знамени жизни в выгнутый на ветру коврик». А за маской собственного лица находит только смерть, безнадёжность, пустоту. Да и само лицо предаёт. В образной системе Алмата Кайвалдиева важны рот и глаза — и то, как они лишаются своих функций. Во рту вместо еды — жвачка «вечно новых выборов / напряжений и сожалений», «вкус моего рта кажется не моим», а глаза — главный инструмент безнадёжного духовного поиска — в одном из текстов и вовсе выпадают. Любовь однозначно проигрывает всеобщей энтропии, она «произносится как усталость / О ней говорят только мёртвыми устами», её маленькое тело герой находит на развалинах поля боя. Мечтать здесь не только бесполезно, но, вопреки известной поговорке, вредно, а верить даже максимально заманчивому обещанию чуда — нельзя.
Вообще-то с такой беспросветной философией поэту ничего не стоит скатиться в бездну бессмысленного самопожирающего негатива, ничего, кроме брезгливой жалости, у читателя не вызывающего. Но Алмат Кайвалдиев благополучно избегает этой опасности. За жизнью и эволюцией тонких, изобретательных метафор, описывающих прискорбное существование его лирического героя, действительно интересно следить. Поэтическое повествование Кайвалдиева умеет удивлять поворотами образного сюжета и причудливыми сочетаниями, и в этом-то как раз и проявляется подлинная жизненная сила его стихов.
Рецензия 6. Владимир Кошелев о подборке стихотворений Алмата Кайвалдиева
Прежде я не читал стихов Кайвалдиева, так что этот отзыв во многом основывается на первом впечатлении.
Сразу, что бросается в глаза, — однородность подборки, представленная в том числе визуальным эффектом: строфика, строки почти что одинаковой длины… Каждое стихотворение похоже на остальные (за несколькими исключениями). Это интересная черта, ведь не до конца ясно, чем обосновывается эта «похожесть». Вариантов несколько, в том числе пограничный: то ли автор сознательно пользуется набором одних и тех же инструментов, то ли автор захвачен нехваткой и работает с тем, что есть. Повторюсь, существует и пограничный вариант — автор ещё не отрефлексировал собственный инструментарий, и ему просто «нравится» писать стихи.
При первом прочтении подборка у меня не вызвала интереса. Попрошу автора не обижаться — у меня вообще мало что вызывает интерес. Если задуматься и попробовать ответить себе на вопрос, что, на мой взгляд, с этими стихами не так, в голову приходит следующее: это тексты, которые пытаются быть стихами, мимикрируют под них, но при этом их внутреннее устройство далеко от устройства поэтического текста. Объясню: с одной стороны, это, конечно же, стихи (текст написан столбцом), с другой же, дыхание в них настолько дестабилизировано, что я перестаю читать их как стихи. Мне сложно понять, чем руководствуется автор, когда вот таким образом переносит строки:
Ночью из-за угла двери
ей выглянула смерть
и шерстка встала панцирем бесполезным
и зарычал слабый огонек
Или:
И вот я
забитый всклянь пустотой
забывший страх но не бесстрашный
ноющий в тени выдуманных идиллий
пробую освободиться
Почему, например, не сделать так?
И вот я забитый всклянь пустотой, забывший
страх, но не бесстрашный, ноющий в тени…
Интонация перестаёт быть натужной, она, простите, раскрепощается и становится естественной (ещё пару шагов и несколько точечных правок — и можно добиться и следующего: той сверхъестественности, которой обладают хорошие стихи, — без мистики, конечно же).
Говоря о других особенностях внутренней жизни этих текстов, я бы отметил некоторое однообразие (по всей видимости, отсюда и вылезает та однородность, про которую я сказал вначале). Однообразие, преимущественно касающееся решений в области метафор. Например:
запихиваю в рот жвачку
вечно новых выборов
напряжений и сожалений…
Или:
Над мультфильмами зла, над осколками гранаты памяти…
И даже так:
они укрываются простынями сладких объятий…
Кажется, что автор берёт в стихи всё, что попало. Эти метафоры не просто не убедительны. Они бессмысленны. Автору не хватает уверенности в мысли, и поэтому она начинает обрастать всякими ненужностями: жалобы на мир (в первых двух примерах) и разговоры о некоей человеческой нежности (в третьем примере) сами по себе сомнительны, если не сказать пошлы.
На фоне работы неостановимых механизмов человеческого желания всё друг с другом связать прекрасными оказываются очень простые и точные вещи, например:
прислушивался к скрипу птиц…
Пожалуй, этот «скрип птиц» — лучшая находка из всей подборки. Да, это непритязательно, но это чуть больше, чем просто художественный холостой приём: здесь и взгляд, и мир, на который мы смотрим, меняются и становятся больше самих себя. В остальных же случаях мы находим лишь поэтические симулякры.
Чтобы не заканчивать на негативе, отмечу ещё кое-что. Интересной мне показалась довольно неожиданная работа с рифмами в стихотворении «Тяжёлые слова на плечи…». Выписывать их отдельно нет никакого смысла — без контекста они будут выглядеть и звучать чересчур наивно. Но, когда остаёшься в тексте, происходит что-то странное — странное для этой подборки в первую очередь, — я удивляюсь, и это мне не мешает. Меня не заставляют удивиться (или шокироваться) броскостью метафор или резкостью высказываний (побойтесь бога, какую прохожую вы задушили?) — меня удивляет эта странная работа текста, одновременно и остающаяся на глубине, и всплывающая на поверхность.
Подборка стихотворений Алмата Кайвалдиева, представленная на обсуждение
Алмат Кайвалдиев родился в 2008 году в Саратове и живёт в нем. Публиковался в журнале «Формаслов» и на портале «полутона».
Пока ты спишь
Разбуженный кошмаром
пьет свет
из прихожей
Разбуженный встает
и идет в ванную
где зеркало уверяет что жив
Разбуженный не знает правда ли это
и лишь выходит на
улицу где ищет дом
А дом спрятан
выше жизни
ниже смерти
***
По утрам
запихиваю в рот жвачку
вечно новых выборов
напряжений и сожалений
И вот я
забитый всклянь пустотой
забывший страх но не бесстрашный
ноющий в тени выдуманных идиллий
пробую освободиться
В голодный певучий свет
на теплый берег объятий
и выточенных слов любви
навсегда — в баланс на границе
нежности и трезвости
неизвестной дорогой
не по желанию
а по несчастью
Полет к себе и обратно
Над миленькими телами своих не выживших версий
Над лекарствами наглотанными до новых болезней
Над мультфильмами зла, над осколками гранаты памяти
По удивительной тропе к настоящему себе
Над костром, растопленным трудом незаметной любви
Над большим раздором маленькой страны
Сквозь гробы пытавшихся, сквозь родные портреты
Пролетая острыми глазами сквозь время
Ходивший во все стороны кроме своей
Нашедший ключи но не от своей двери
Под тяжестью песни выдыхаясь воробей
Узнаёт себя рыцарем веры
***
В стране где война сама разожглась
я прихожу к себе с оружием
искать на развалинах
маленькое тело любви
Нахожу ее и сразу теряю
Не нахожу ее и в гневе
и страхе пишу письма
где она сильна и чиста
пока мой горизонт
стонет
изрытый грезами и соблазнами
***
Вена на шее подруги
вздувается как нота
как свежая песня моря
только смерть каждую секунду
возникает ударяет в кровь
и не дает мне сегодня выиграть
Я радовался увядая
радовался жирея и слабея
на необитаемом острове моих мечт
только мечты натерли мозоли
и вкус моего рта кажется не моим
Вселенную я отдам за теплое одеяло
Малокровие
Недосягаемо над миром
уставшая играть
воет собака
Сломались хозяева
Из приоткрытого окна
слепят мечтами запахи
их не поймаешь
От радости ежедневной
остался голод неутоленный
Ночью из-за угла двери
ей выглянула смерть
и шерстка встала панцирем бесполезным
и зарычал слабый огонек
Из-за моего лица
тоже выглядывает смерть
долгий совести упрек
***
— Топор переломится
о бесстрашное дерево,
озорной шарик
выдержит
пытку иглой —
врала моя воля к жизни,
заглушая заячий страх.
Время текло
застойной рекой пустячных дел,
судорожной рекой веселых драк,
и уносило меня
к черному дню.
Время текло,
а я светил глазами
в полость себя,
прислушивался к скрипу птиц
и понял одно:
не верь чудотворцу.
А если он снова придет
красивый, как вселенная,
и легкий, как весна,
то все равно не верь.
Не верь
даже если
навсегда воцарится любовь.
***
Сегодня
задушил прохожую
но страсти не появилось
обошлось усталостью
Сегодня
не встретил себя
когда писал автопортрет
пустой луч
свет вылился
Сегодня
наблюдал войну города из окна
заснул
Просыпаюсь
в поту
убил мужика во сне
а мужик
смотрит на меня
с изнанки глаз
в сотне черных зеркал вокруг
***
У меня выпали глаза.
Что ж поставлю их на полку
в университет, офис, кофейню
где все заняты делами
Я ходил туда раньше
и превращался сразу
из красного знамени жизни
в выгнутый на ветру коврик
Тупая круглосуточная музыка
пульсирует в их мозгах
Сегодня он думает о стиле
Сегодня она думает о науке
В общем да
я еще пускаю слюну
на забродившие мечты
больного человечества
только это уже неважно
Я тоже жил, чтобы увидеть
достойное отражение в зеркале
зеркале чужих глаз
Автопортрет
Я защитные механизмы
Он тактики нападения
Я спрятался в тоске
Он отжимается на могилах
Я как мертвец подхожу к ней
Он берет ее за талию на танцполе
в клубе любителей одиночества
Я хочу любви
А он уже любит
Я хочу умереть
А он ожил уже
Смерть глядит на него
с дамским интересом
не обращая внимания на меня
***
Я вяжу из тоски шарф
сидя на волнах ночи
как в кресле-качалке
Великие книги
засохшие цветы
не живут
на морозе моем
Паранойя
здесь нет любви
резко осознаю
глядя
в глаза хороших людей
моих друзей
Но один голос
прошивает тьму
и я на поводке
Я на поводке чужого голоса
На поводке холода
На волнах ночи
я вяжу теплый шарф
который снова
станет
моим ошейником
***
Тяжелые слова на плечи
подростка распухшего тоской
Счастье пробивает сердце
первым ростком
Зажжены фонари в душах
но парень давно спит
Он видит ласковый колодец
и хочет надежду испить
Пролетают стрелы над ульем
спасибо пчелиному поту труда
Вывернув шеи пронзая глазами
все кого выдумал смотрят сюда
Любовь произносится как усталость
О ней говорят только мертвыми устами
***
На земле крысиного мороза
они укрываются простынями сладких объятий
слюнявят подушки
слушают колыбельные
и не растрачивают воск надежды
на отчаянные попытки
Посреди улицы
я повис на ржавом гвоздике
на окраине дурного сна
малюю для других автопортрет
а мороз крепчает
конечно мороз крепчает
