19 ноября 2023 года в формате Zoom-конференции состоялась 94-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Дарья Мезенцева и Гора Орлов, разбирали Валерий Шубинский, Елена Наливаева (очно), Евгений Абдуллаев, Ольга Аникина, Ирина Машинская, Лиза Хереш (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков, Григорий Батрынча и Андрей Козырев.
Представляем подборку стихотворений Дарьи Мезенцевой и рецензии Ольги Аникиной, Ирины Машинской, Валерия Шубинского, Лизы Хереш, Евгения Абдуллаева и Елены Наливаевой.
Обсуждение Горы Орлова читайте в этом же номере журнала. Видео смотрите в vk-группе мероприятия.
Рецензия 1. Ольга Аникина о подборке стихотворений Дарьи Мезенцевой
Мне было сложно писать рецензию на подборку Дарьи Мезенцевой, потому что её стихи мне давно нравятся и моему читательскому анализу всё-таки предшествует изначальное эмоциональное приятие поэтики Дарьи и всегдашнее моё желание поддержать читательский внутренний диалог с этим поэтом.
«Сказанное» в стихах Дарьи Мезенцевой — сказано и работает; будучи разъятым на составные, оно вдруг перестаёт работать — превращается в отдельные любопытные запчасти, интересные сами по себе, но гораздо менее ценные, нежели всё стихотворение целиком. Речь идёт о таких свойствах поэтики, как целостность и герметичность.
Например, любопытно вслед за Дарьей продолжать детскую игру со словами «боль» и «воля», склонять «меня — менёй», но без всего остального, что есть в стихах Дарьи, эти замечательные находки остаются всего лишь симпатичными безделушками. Потому что они встроены в ткань стихотворения так, что работают и на углубление смысла, и на остранение, а также — эти «пасхалки» помещены в ключевые точки текста — и появляются они для того, чтобы в один прекрасный момент вывихнуть ему сустав.
Меня давно не покидает чувство того, что нашей речи давно уже пора вывихнуть сустав — чтобы она наконец начала отражать реальность, в которой мы пребываем. Такому «вывихнутому» сознанию помогает проявиться опыт вживления в речь дополнительных центонных отголосков, создающих эффект иронического коллажа, сквозь который пробивается настоящая живая эмоция:
амбротос бротос бротос
палка палка огуречик
приходит к:
плачут все ведь кто-нибудь
должен
это
оплакивать
Это безусловно интеллектуальная поэзия — поэзия с отчётливым влиянием всего, чем богата культура Запада — Греции, Италии, Англии, Германии. Дарья Мезенцева пишет зашифрованное послание для тех, кто «имеет уши». Это своеобразное «Я пью за военные астры…», созданное в ХXI веке.
«Варвар песенки поёт». Тексты Дарьи Мезенцевой по большей части действительно построены как песенки — в этих песенках сполна хватает и иронии, и абсурда, и игры. В песенках свободно проросло и классическое образование автора, и любовь к поэтике обэриутов (Заболоцкого, Олейникова), и влияние Елены Шварц, возможно — влияние Константиноса Кавафиса, Велимира Хлебникова. В появлении отдельных образов, живущих внутри «песенок», наверняка сыграло роль близкое знакомство с поэтикой Лейба Квитко, которого Дарья переводила с идиша — особенно это заметно в стихотворениях «Дурная компания» и Bacchino malato:
глаза потрёшь не узнаёшь
бутылочный пейзаж
В «песенки» хорошо ложится макаронизм: в них ритмически и фонетически хорошо встраивается текст на греческом, немецком, английском. И хотя в отдельных текстах, на мой взгляд, макаронические вкрапления чрезмерно утяжеляют текст и способствуют герметизации поэтики — почему нет, автор имеет право, он свободен в своём выборе.
Многоязычие, с одной стороны, есть способ «открыть дверь» для трактовки текстов Дарьи как мультикультурного явления, а с другой стороны — многоязычие выглядит желанием автора нарочно «закрыть дверь» в своё стихотворение для «чужих», для тех, кто не слышит и открыться автору не хочет, — кто изначально «не друг» и говорит только и исключительно на русском. Поэтому: хочешь понимать поэта Дарью Мезенцеву — будь добр, обладай каким-никаким образованием и прочитай на досуге, что такое аккузатив. Не знаешь? Твои проблемы, значит, ты попал сюда по ошибке. И тут даже вопрос не стоит: «Хорошо или нет для поэзии то, что она не всякому понятна?». Эта поэзия просто существует, вот и всё.
Стихи данной подборки — особенно «Рождественская поэма» и цикл-поэма «Видения Гистиея» — попытка автора переосмыслить настоящее и найти для этого настоящего систему образов, наиболее подходящую для встраивания в новообретённый сложный язык. Такой системой образов в одном случае является дискурс Рождества, а в другом — дискурс греко-персидской войны. «рухнула школа цела тюрьма». «новая форма старая власть / скоро всему пропасть».
«Кто же тогда говорит?» Мне кажется, что в своих стихах Дарья Мезенцева даёт говорить языку как таковому — не себе самой в языке, а ему одному, созданию человеческой природы без лица и тела, но существу живому, способному принять любую форму, словно Протей. Дарья чувствует это и даёт языку простор для превращений. Иногда мне кажется, что она, нарочно используя разную (иногда неродственную художественному тексту) форму, помещает туда речь, для того лишь, чтобы через какое-то время отрефлексировать и спросить у написанного: «Каково тебе здесь?» И когда речи становится некомфортно, Дарья её оттуда уводит. Именно потому что автора как такового в текстах нет — место автора занимает язык как таковой, Дарья смело пишет «я» в мужском роде. Это тоже дань остранению; по сути, Дарья жертвует своим собственным лирическим «я» для того, чтобы дать слово Другому, в том числе в бахтинском понимании этого термина.
Думаю, о приёмах, которые использует Дарья в своих текстах, сегодня скажут многие — и я уверена, что никто не обойдёт упоминание об эзоповом языке, который помогает поэту говорить то, о чём нельзя сказать в лоб. Дарья каждый раз тщательно выбирает сочетание места и времени, в рамках которых даёт себе право строить текст. Потому что читатель обязательно поймёт: война — когда бы она ни случилась, всегда остаётся войной; варвар — даже спустя века остаётся варваром, а песенка — во все времена всего лишь песенка, какой с неё спрос.
Рецензия 2. Ирина Машинская о подборке стихотворений Дарьи Мезенцевой
Самое интересное и постоянное в этих очень живых настоящих стихах — поведение времени, его симметричность, «солнцеворот наоборот». То же происходит и с идиомами, цитатами и клише — они легко выворачиваются наизнанку и оказываются, как свитер или варежка, reversable. Даже Вакх обратен и заявленному в эпиграфе, и собственному образу-клише, а сам текст зеркален другому, самому известному стихотворению Ходасевича («Зеркало») — «пахнет от меня не менёй». И не случайно первыми пришли в голову варежка и свитер, а не, скажем, панама — это очень городские и зимние стихи, зима за окном и зима культуры, от которой остались бутылочные осколки-цитаты, в том числе разноязычные присловья и поговорки. Удивительно, что при такой цитатности-центонности, при основательной их литературности, эти стихи не перестают быть живыми, все эти осколки не кажутся нарочитыми, не раздражают, как это часто бывает, они естественны — впечатление, которое невозможно объяснить, как невозможно объяснить ощущение температуры при прикосновении. В стихах Дарьи Мезенцевой есть обаяние, постоянное ощущение личности автора, стоящей за текстами. И это тоже объяснить невозможно, но и трудно обмануться.
При этом эти стихи технически точные, они хорошо исполнены. Приёмы (например, перенос: «терпеливо, покор/но»), хоть и видны, совсем не раздражают. Возможно, потому, что ты уже подпал под обаяние этого голоса и не сопротивляешься. И даже вкусово небезупречное «богослужение слов» мне нравится (не знаю почему, может быть, анаграмматически, графически, а может, потому что всё же в этом есть правда образа: слова идут, одно за одним, склоняясь, на службу). Эти стихи хочется цитировать, много: первое ироничное, смешное, грустное, умное стихотворение — целиком.
В «Рождественской поэме» — многие фрагменты: странная, останавливающая «тихая опухоль»; «я ищу самый мягкий сугроб / я копытом его разрываю / в него будто в тёплое сено ложусь…»; чудесный «Бытовой натюрморт» — практически весь.
«Волхвы»: «в темноте зачаточного взгляда / в тошноте дешёвого вина / пусто место наше стало свято / мы в яслях сидели допоздна / а с нами / всё воинство /небесное…». И хотя мне сообщают значение этих яслей уже постфактум, всё равно всё сразу стоит на местах (то есть для читателя уже привычно перевёрнуто: «пусто место наше стало свято») и до того, как дойдёшь до примечаний.
«…Непроходимыми дворами / друзья ко мне идут с дарами» — очень хорошо. И, конечно, финал, отсылающий к финалам сразу и Пастернака, и Бродского — самостоятелен и устойчив, как слово «подоконник».
«Видения Гистиея» заслуживают большого отдельного разговора. Сейчас только скажу, что мне особенно сильными показались хоры: «Ионян» и «В Сузах» («мы незаметны мы как все / мы колосья в сырой росе»). И тут опять, конечно, симметричность, амбивалентность времени: «у грека прошлое впереди / куда ему плыть куда идти». Очень многими своими свойствами «Видения» напомнили мне «Велимирову книгу» Владимира Гандельсмана, которую, я думаю, Дарья читала — а если нет, это ещё поразительнее: такое созвучие с Хлебниковым через сто лет и с осмыслением Гандельсманом эпического у Хлебникова сегодня. Это текст (цикл? поэма?) — один из самых современных текстов, которые мне за последнее время попадались. Разумеется, это не случайно. Спасибо.
Рецензия 3. Валерий Шубинский о подборке стихотворений Дарьи Мезенцевой
Перед нами — сложившийся поэт со своим голосом, с очень высокой стиховой и общеинтеллектуальной культурой, с сильным дыханием. Но это предусматривает и совершенно иной уровень творческих проблем, о которых стоит говорить. Очевидно, что здесь не идёт речи об элементарном стихотворческом искусстве. Речь о вещах серьёзных и глубинных.
Потому что это сильное дыхание — с одной стороны, очень большой дар, а с другой стороны, оно несёт в себе и опасность. Например, если мы будем говорить о русском XIX веке, был один поэт с очень сильным дыханием, у которого, кроме этого, не было вообще больше ничего. У него всё очень хорошо сложилось в плане читательского успеха, но с точки зрения внутрилитературной то, что он делал, было полной катастрофой. Это Надсон.
Понятно, что здесь другая ситуация; в отличие от Надсона, который вообще не слышал слов, Дарья Мезенцева слова слышит отлично. И, повторяю, стиховая культура очень высокая. Но на этом сильном дыхании можно очень много и очень долго говорить. А при наличии стиховой культуры и чувства слова можно говорить приблизительные вещи, которые будут «красивыми». Мне кажется, поэт осознаёт эту опасность — и пытается каким-то образом этот внутренний поток речи остановить, задержать. И вот приёмы, которыми он при этом пользуется, очень любопытны.
Первое стихотворение подборки кажется мне в этом смысле менее удачным. У меня ощущение, что поэт в нём, что называется, «берёт разбег»:
палка палка огуречик
а теперь добавим нос
перекошенный до слёз
до вольфринговых желёз
допотопный человече
сын гомера антропос
И так далее. Лишь где-то в середине стихотворения — «плачь за так и плачь из-за / не боятся прослезиться / стрекозиные глаза» — включается внутриструктурирующий механизм, и стихотворение сразу же немножко замедляет свой темп, но приобретает многомерность. Речь ведь не только о скорби, а о том, что эта скорбь — признак цивилизации, культуры и высокой человечности. «варвар песенки поёт / только эллин слезы льёт». Но по какому поводу скорбь? Бернгардовка — место под Ленинградом, где в сталинское и в досталинское время, ещё во время Гражданской войны, расстреливали людей. По одной из версий, это место расстрела Гумилёва.
«Рождественская поэма» — цикл из трёх стихотворений, и мы видим, как по-разному в них происходит работа. В первом тексте, самом мягком, почти сентиментальном, внутри стихотворения выстраивается некий нарратив — про ослика, которого монахи послали в рождественскую ночь с какими-то поручениями и который замерзает в снегу. Во втором стихотворении мы видим работу фактурную — углубление и одновременно внутреннее замедление речи, попытка расслоить линейное дыхание и сделать его более глубоким за счёт его длины. Здесь с самого начала задана жёсткая полупрозаическая фактура, и каждое слово на месте.
святая клодия-аннетт
пришла домой включила свет
сняла ботинки
глядит в молочное стекло
по всей земле бело бело
в её квартирке
Надо сказать, что эти стихи содержат очень сложную систему внутренних отсылок. Здесь очень важно, почему героиня Клодия и почему она Аннетт. Идёт игра с разными языками и идиолектами внутри одного одного языка, с разными «я/мы». А в третьем стихотворении эта интонационная игра доходит до сарказма.
в темноте зачаточного взгляда
в тошноте дешёвого вина
пусто место наше стало свято
мы в яслях сидели допоздна
а с нами
всё воинство
небесное
«А с нами всё воинство небесное» — интересная вещь, появляющаяся в стихах Мезенцевой как хвостик — дополнительная фраза в конце стихотворения, не укладывающаяся в общую просодическую картину. Такие вещи любил использовать Пригов. Можно порассуждать, почему этот приём появляется в стихах? Потому что поэт не хочет замыкать стихотворение в себе, потому что такое жёсткое структурное решение, когда некая задача задана и затем она разрешается в конце стихотворения, кажется ему слишком простой, — он даёт возможность продолжению речи? Или по каким-то другим причинам? Понятно, что это может быть связано с проблемами, возникающими в связи с остановкой речевого потока, а возможно, с нежеланием слишком легко разрешить эти проблемы.
Далее идут два замечательных стихотворения, Bacchino malato и «Дурная компания», в которых содержится отсылка: её необходимо понимать — не знаю, все ли читатели понимают, о чём идёт речь. Bacchino malato — это картина Караваджио «Больной Вакх», и здесь идёт отсылка к другим картинам Караваджио, к его биографии и ко всей барочной культуре, стоящей за его искусством. «Дурная компания» — это, конечно, оммаж поэту, который присутствует за этим лёгким дыханием поэзии Мезенцевой, хотя в других отношениях связь с ним не так очевидна: это Михаил Кузмин. «Дурная компания» — это роман, написанный его возлюбленным, учеником и другом Юрием Юркуном в 1916 году. Роман, надо сказать, совершенно макаберный, провокационно-абсурдистский, очень странный. Но отсылки к самому роману здесь нет. Есть отсылка к отношениям Кузмина и Юркуна, любви поэта и существованию поэта в вечности. И это очень красивое стихотворение.
К поэме «Видения Гистиея» поэт не захотел дать нам никакого комментария. Но все мы в гугле не забанены, и по поводу Гистиея, греко-персидского деятеля начала V века до н.э., Википедия говорит, что:
«Когда Мильтиад предложил разрушить мост через Дунай, чтобы погубить персидское войско и тем освободить малоазиатских греков от персидского ига, Гистией воспротивился этому, напомнив другим тиранам, что они держатся в своих городах только благодаря персам. Предложение Мильтиада было отвергнуто, и персидское войско было спасено от уничтожения скифами. Тем не менее Гистией почему-то навлёк на себя подозрение царя и был вызван ко двору, где был задержан персами. В его отсутствие Милетом стал править его зять Аристагор. Вскоре он стал томиться тоской по родине и, чтобы вырваться из Суз, письмом побудил своего преемника в Милете Аристагора поднять малоазиатских греков против персов, в надежде, что его пошлют в Ионию для подавления этого восстания. Действительно, его послали в Малую Азию, но он ничего не мог там сделать, потому что брат Дария, сатрап Артаферн, встретил его крайне недоверчиво, а милетцы — даже враждебно. Он ушел в Византий, потом подчинил себе Хиос и стал вести войну с персами, но был взят в плен и по приказу Артаферна распят на кресте в Сардах».
Там есть ещё важная подробность: мятежное послание Гистией вытатуировал на голове своего посланника. Оно было скрыто отросшими волосами, но получатели письма остригли волосы и прочитали письмо.
Вся эта история увидена из нашего времени. И тут, конечно, возникает ещё одна проблема, которую решает поэт; это проблема большой формы. Мы знаем, что поэмы в наше время пишутся крайне редко. И в тех случаях, когда поэт обращается к этой форме, поэмы, написанные одним размером и в виде одного длинного, непрерывного повествования, появляются очень редко. Скорее идёт ориентация на «дискретную» маленькую поэму — жанр, который вслед за Кузминым развивала Елена Шварц. Некая история рассказывается с разных точек зрения, мы смотрим на неё с разных ракурсов. В чем отличие от поэм Шварц и в чём сходство с Кузминым (с «Форелью», с «Лазарем») — в том, что здесь все-таки есть единый и чёткий сюжет. Но он как бы за кадром. Мы его знаем, потому что мы заглянули в Википедию и понимаем, что происходит. А каждый из фрагментов этой истории — комментарий к одному из её эпизодов.
Очень интересно, что это комментарии из разных времён. О чём все эти комментарии? О том, что где-то рядом происходят события кровавые, абсурдные, в то же время странные, смешные, связанные с какими-то человеческими интересами и с ненавистью, со страданием человека. Возникает проблема свидетельства — кто говорит и что говорится? Само послание, которое вытатуировано на голове, — это не послание, а грамматический комментарий к посланию. Это попытка ответить на вопрос, что такое история, — в большом смысле, как история человечества, и что такое история как повествование; что есть повествование, что есть рассказ.
Вот несколько отрывочных соображений в связи с подборкой Мезенцевой.
Рецензия 4. Лиза Хереш о подборке стихотворений Дарьи Мезенцевой
Поэтическая подборка Дарьи Мезенцевой действует в линии мультикультурности и многослойности, достаточно обвыкшейся в современном поэтическом ландшафте, — локальные топонимы (Бернгардовка) соединяются с мировой историей и литературой; многочисленные жанровые подзаголовки пускают в тексты корни разных литературных традиций и устанавливают горизонт ожидания; множество эпиграфов определяют ряд, в котором должен рассматриваться текст. Ещё одной «привычной» чертой для подборок молодых авторов и авторок становится полиглоссия подборки — немецкий, английский, итальянский, французский, латынь и прежде всего, конечно, древнегреческий представляют в поэзии Мезенцевой отдельные культурные сгустки. Мне представляется в этом интересным именно внелитературный слой, который хранит язык, — например, итальянские афоризмы и немецкие поговорки о времени года и погоде. Календарь, по которому живут стихи Мезенцевой, явно домодерновый — он опирается на солнечные и лунные циклы, церковные праздники, предзнаменования оракулов и предсказания авгуров. Это доверие народной речи позволяет связывать между собой самые разные круги ознакомления с мировой литературой или историей древних войн.
В связи с этим следует обратить внимание на многочисленные устойчивые формы устной игровой речи (считалки, формулы детских песен и стихов, раёшные стихи), которые органичны и естественны, какой бы нарративной инстанции они ни были присвоены — субъекту речи, королям и святым, автору советской песни, волхвам или скифам. Границы между героями и творцом этого художественного мира размыты неслучайно — как в считалке «на златом крыльце сидели…» речь, как указательный палец, живо и легко перемещается от одного лица к другому: «выходи поскорей, не обманывай добрых и честных людей». Мезенцева, однако, не сбрасывает маски, а сращивает их с лицами: так работает стихотворение «Бытовой натюрморт», одно из самых удачных в подборке, где сведённые компоненты героини-святой, итальянских и немецких афоризмов, слегка угадывающиеся цитатные пласты («по всей земле бело бело» — «мело, мело по всей земле») и лёгкая, еле касающаяся музыка и рифмовка создают краткие отрезки музыкальных повествований, почти куплетов рождественских песен.
Однако Мезенцева может создавать и иные картины: умело пользуясь композицией древнегреческой трагедии, она вводит жуткий (и вместе с нем не лишённый игры) мотив неузнавания:
а в самом конце были двое пропойц
один не Ахилл другой не Патрокл
не-патрокл заклинал не-ахилла пить поменьше
не-ахилл умолял не-патрокла стать вегетарианцем
я не понял зачем эти люди
мне хотелось к папе и маме
я когда-то жил в Милете
я совсем ничего не вижу
Мезенцева превращает тени трагедии в страшилки, приближая их. Облегчённая строка её текста становится жуткой колядкой, избежать которую сложнее просто потому, что её прилипчивый мотив ещё долго будет находиться в ушах, лёгкий, ненавязчивый и слегка неузнаваемый — это зловещая долина, внутреннее содержание грамматической формы аккузатива, внезапно включающей в себя знакомые песенки и телевизионные колыбельные, играющие сквозь сон.
Рецензия 5. Евгений Абдуллаев о подборке стихотворений Дарьи Мезенцевой
Стихи Дарьи Мезенцевой строятся, как показалось, на одном интересном приёме. Это попытка (неважно, осознанная самим автором или нет) соединить поздний, герметичный неоавангард Аркадия Драгомощенко с авангардным примитивизмом обэриутов, особенно Введенского.
От обэриутов — тяга к простым размерам и рифмам, а также к сознательному их нарушению (а также нарушению грамматических и лексических норм). Встречаются даже прямые переклички.
не вспоминаю не говорю
я умираю я горю
сразу вызывает в памяти олейниковское: «Я поднимаюсь. И говорю: / — Я извиняюсь, Но я горю!»
От Драгомощенко — уже отмеченная герметичность, игры с подтекстами, любовь к эпиграфам и обильному вкраплению иноязычных слов, оставляемых без перевода.
Это соединение, на мой взгляд, любопытно, но поэтически не очень продуктивно. Что касается «обэриутской» линии, то она в современной поэзии разработана почти до полной исчерпанности: Владимиром Кучерявкиным, Павлом Гольдиным, Дмитрием Тонконоговым… О линии Драгомощенко мне вообще говорить сложно. И дело даже не в том, что я не отношусь к ценителям его поэзии. В конце концов, порой даже сомнительные по своей ценности стихотворные тексты могут оказаться питательным слоем для последующего развития поэзии. Но здесь, похоже, не тот случай. Нет, поэтике Драгомощенко подражают. «Я научила женщин говорить», писала Ахматова; о Драгомощенко можно сказать, что он «научил говорить» филологов. Писать филологические медитации в столбик, умышленно их зашифровывая (в расчёте на читателя — опять же, филолога).
Всё это, к сожалению, можно сказать и о подборке Дарьи Мезенцевой — большей частью, как мне показалось, это такие несколько многословные записи на полях филологических штудий. Где-то слегка прояснённые автором (вроде пояснений к «Рождественской поэме»), где-то — особенно в части иноязычных инклюзий — оставленных без пояснений. Мне, к счастью, перевод не требовался; да и в век интернет-поисковиков это не такая уж проблема (первым читателям Паунда приходилось труднее…).
Скажем, понятно, почему в первом стихотворении, «Бернгардовка», присутствуют строки «амбротос бротос бротос» — оно, как намекает подзаголовок, посвящено памяти преподавателя; скорее всего — древнегреческого. Но если рассматривать стихотворение не как филологическое упражнение на заданную тему (пусть и очень печальную), а как органическое целое, то подобные инклюзии выглядят несколько искусственно; они не входят в фонетический и образный строй стиха наравне с русскими словами, оставаясь декоративными завитушками. «Амбротос бротос бротос» ничего, на мой взгляд, не добавляет к стихотворению; это можно легко заменено, скажем, на русский перевод «бессмертный смертный смертный» — или на английский «immortal mortal mortal»…
То же, например, и с осликом из первой части «Рождественской поэмы»: «обречённый хамор / я в обители жил». Опять же, древнееврейское хамóр (осёл) филологически здесь мотивировано — как отсылка к Иудее и ослу из Вифлеемских яслей (хотя во времена Иисуса говорили на арамейском, а на арамейском «осёл» — не хамóр, а хмарá, но это не важно). Но эта древнееврейская отсылка остается во всей поэме единственной, отчего, опять же, выглядит искусственно, словно только для рифмы: «терпеливо покор / но своё отслужил»…
Наиболее интересное и ценное в подборке, на мой взгляд, начинается там, где автор отходит от этой филологизаторской линии, и от нарочитой примитивизации стиха в духе обэриутов, и от его не менее нарочитого усложнения в духе Драгомощенко. Там возникает что-то живое. Особенно в последнем, явно программном «Видении Гистиея».
мы незаметны мы как все
мы колосья в сырой росе
сморщенный голос нечаянный рост
жмых отбросы компост
Или:
у грека прошлое впереди
куда ему плыть куда идти
И ещё:
я не знаю кого мне любить
я умею ходить и быть
умею гореть умею лгать
умею склонять спрягать
мой царь царей на другом берегу
но я свой дом разглядеть не могу
Всё точно, глубоко, без искусственных темнот и демонстраций лингвистической эрудиции. Хотя не могу сказать, что «Видении Гистиея» мне в целом понравилось, но, возможно, антивоенный, антиавторитарный пафос, пульсирующий в нём, заставил автора несколько отойти от игры в филологический бисер и приблизиться собственно к поэзии.
Рецензия 6. Елена Наливаева о подборке стихотворений Дарьи Мезенцевой
Подборка Дарьи Мезенцевой — интеллектуальный квест, многочастная, многоступенчатая загадка Сфинкса, разгадывая которую, читатель может испытать катарсис — если, конечно, решится к этим стихам подступиться. Стихи при первом прочтении могут показаться отпугивающе сложными, но если перебороть страх перед неизвестностью, просыпается азарт источниковеда. Копаешься в самых разных материалах — на рабочем столе «История» Геродота, «Одиссея», «Илиада», сочинения Пастернака, Блока, Есенина, детские стихи Михалкова, сказки Афанасьева (волшебные и заветные), сказки Андерсена (тоже волшебные, но беззаветные), научные работы по детскому фольклору, книги-билингвы иностранных пословиц и поговорок, либретто мюзиклов, англо-, немецко-, итало-, латинско-, греческо-русские словари и мифические боги знают что ещё. Среди нагромождения книг меж стихами Дарьи кажешься себе маленьким и потерянным.
В процессе знакомства с подборкой мне невольно пришли в голову рассуждения Вячеслава Каратыгина о музыке Антона Брукнера: для её понимания нужен слушательский труд. Брукнер требует от внимающего недюжинного багажа знаний — в противном случае меломан рискует покинуть зал после исполнения первой части любой симфонии австрийца. Так, если для музыки Брукнера нужен труд слушательский, то стихи Дарьи Мезенцевой жаждут труда читательского. Погрузишься — долго не вынырнешь. Изучишь — получишь бонус, как в квест-комнате с головоломками: выпустят оттуда, а ты свободный, преодолевший, даже в каком-то смысле обновлённый, пожалуй.
Подборка не названа, но «Бернгардовка», первое стихотворение, воспринимается как некий направляющий вектор. Не останавливая внимания на страшных ассоциациях, связанных с этим топографическим наименованием, обозначу очевидную вещь: Бернгардовка — железнодорожная станция, там останавливаются электрички. Вокзала там нет. Либо кукуешь в ожидании своего поезда под открытым небом, либо внутри вагона экзистенциируешь, как большинство людей, волей судьбы оказавшихся в дороге. Нет ничего межмирнее, чем путешествие, связанное с поездами. На маленьких станциях непонятно где, в безымянности пути ощущаешь себя как в лимбе — на границе городов, стран, мыслей. На границе жизни и смерти, в конце концов.
Подборка Дарьи ставит вопрос о неизбежности смерти уже в начальном стихотворении — даже не так: в самом эпиграфе («в память о дорогом учителе»). (Здесь и далее все иноязычные вставки даны в переводе. – Е. Н.) Что ж, будем готовы рефлексировать на темы смерти. Она неотвратимая, она — конец игры. И она, как ни парадоксально, — животворящая.
Лирические герои, каждый мыкающийся на своей переправе, разнообразны и все непоправимо трагичны. Что есть переправа? Медицинская операция — в первом тексте (плачущий врач в операционной притягивает особенное внимание). Путь в земной рай, где снежный сугроб — последняя остановка; перемычка дня и ночи; предтерминальный фазис опьянения — в «Рождественской поэме», зазеркалье в тексте Bacchino malato, стезя стихотворца в «Дурной компании». И, конечно, в «Видениях Гистиея» — Стикс, на берегу которого милетский тиран застрял в очереди мертвецов, как в лимбе. Чем дольше тянется время в этой очереди, тем больше мыслей, тем подробней воспоминания.
Первый текст подборки, «Бернгардовка», восхитителен внутренними нагромождениями. Прототип — стихотворение Сергея Михалкова «О девочке, которая плохо кушала». И если в оригинале Глеб Сергеевич Пугач назидательно пеняет малышке Юле, что все должны кушать, потому что так устроен мир, то в тексте Дарьи все плачут, все должны умереть, потому что — да, потому что так устроен мир. Это трагический текст. В нём абсурдно, как в детской считалочке, сочетается уйма разных вещей. Среди гомеров, стрекоз-попрыгуний, гетер и лебедевых-кумачей выделяется строка о плаче доктора в операционной — всполох реальности в мире игры и аллюзий.
Строка «смертисмертисмертисмерть» — осевая в стихотворении. Одна смерть запускает бесконечный поток смертей. И, будто ребёнку, озорно перекатывающему во рту «мышкамышкамышкамыш» или «питерпитерпитерпи», цикл повторений ни лирическому «нечто», ни читателю не остановить.
Окончание текста — «ведь кто-нибудь / должен / это / оплакивать» — выход из абсолюта стихотворения, из найденного метра, устоявшегося ритма. Это «смертисмертисмертисмерть» в действии: разрушает, обескураживает. Резкий слом, отказ от размера в конце стихотворения — один из частых приёмов Дарьи.
Метроритм колыбельной сочетается с абсурдностью считалочки, небылички, потешки, придавая первому тексту подборки прелестную полижанровость.
В «Рождественской поэме» бездна аллюзий. В «Ослике», очевидно, «Девочка со спичками» или «Мальчик у Христа на ёлке», в «Бытовом натюрморте» — пастернаковский «Зимний вечер», «Волхвы» указывают не только на звезду Рождества — на суперзвезду, Иисуса Христа из одноимённого мюзикла.
О райской сути снежного сугроба я уже упоминала, остановлюсь на двух других, не менее эффектных метафорах. В «Бытовом натюрморте» образ Клодии-Аннетт у окна — живое, тёплое существо на смычке дня и ночи — олицетворённый символ негасимой пастернаковской свечи. В «Волхвах» рождественские видения вьются в изменённом сознании пьяных. Здесь мне видится некий предтерминальный фазис опьянения, когда уже предрешён летальный исход и пьяный становится подобен юродивому, святому духу в нём, «глаголавшему пророки»: Рождество для всех Рождество, и даже закоренелый выпивоха в баре в этот чудесный день может постичь истину, недоступную большинству людей.
«Волхвы» напомнили запретный трагикомический пример детского фольклора: «В магазине есть вода, / Сорок градусов она. / Кто напьётся той воды, / Тот пойдёт считать столбы…». Водка запускает цепочку событий, в результате которой герой попадает на небо к ангелам.
В «Рождественской поэме» много иноязычных фраз, выдержек из песен, пословиц и примет. Они — средство объединения в цикл.
Выделю иноязычные вставки в «Бытовом натюрморте». Французская пословица — «день растёт, и становится холоднее», итальянская — «когда солнце золотит снег, он всё ещё снег». Эти пословицы будто сёстры: в каждой холод таков, что ёжишься. Чем ярче солнце и крепче день — тем холоднее. Для каждого героя «Рождественской поэмы» святой день — ещё и личное страдание, хотя, быть может, даже несознаваемое. Но «рождественская ночь светла и ясна, наступает самый благословенный год». Немецкая примета сияет звездой Рождества.
Bacchino malato, «Дурная компания» и «Видения Гистиея» показывают Дарью мастером перевоплощений. В «Больном Вакхе» сквозь зазеркалье (известно, что Караваджо писал этот портрет с себя) смотрит на читателя образ Пигмалиона, чьё творение, создаваясь, начинает жить собственную жизнь. «Дурная компания» хороша настроением, Дарья запечатлела сам холодный, звенящий воздух над кладбищем. Но остановлюсь всё же на «Видениях Гистиея».
Драматургическая кульминация подборки, цикл «Видения Гистиея» — это неодревнегреческая трагедия, основанная на «Истории» Геродота, декламация со сменой явлений и музыкой, с участием хора как единого организма, безличного МЫ.
Гистией — сложный образ, знакомство с которым требует дополнительной подготовки. Дарья Мезенцева отправляет читателя на берег Стикса, в очередь разношёрстных умерших. Тиран Милета ещё не потерял память: он в ретроспективе (ассоциация с фильмом Memento) переживает все события, недавно с ним произошедшие. Тоска по родному городу, дружеская привязанность царя Дария, пожары войн, собственная казнь — всё стихийно проносится в голове Гистиея. Он ещё не потерял память, он у Стикса — и от нахлынувших воспоминаний будто испытывает метафорическую боль вроде зубной, изматывающую, бьющую неожиданными вспышками. Это ещё не Лета — именно она лишит воспоминаний, избавит метафорический зуб от страдающего нерва.
Видения Гистиея разрастаются со скоростью онкологической опухоли, порождая фантастические в своём реализме галлюцинации, как в рассказе Амброза Бирса «Случай на мосту через Совиный ручей». Поэма вся насквозь болит злободневностью и бессилием что-либо сделать для изменений в настоящем: из лимба это проблематично.
Среди сугубо личных наблюдений Гистиея (пролог, «Сузы», «Атарнея»), включений извне («Вестник», «Дарий», «Египтянин»…) выделяются три хора: «Ионян», «В Сузах» и «Скифов». Они страшные. Вот, к примеру, фрагмент «Хора в Сузах»: «мы отбросы мы все равны / перед царём царей не мы / жмых колосья сырая роса / случайные голоса / но проходите мымо / не обращайте внимания». Любой народ война превращает в ничтожество. В «хоровом триптихе» своей поэмы Дарья беспощадно обнажает эту мысль.
«Видения Гистиея» — театр. Он полифоничен. Цикл достоин отдельного большого разговора.
Подборка Дарьи Мезенцевой пробуждает культурную память, и все творения мирового искусства обрушиваются на читателя. Столбенеешь, будто был глух и получил слух, будто был слеп и вдруг увидел.
Поражает способность Дарьи воплощать в своих лирических героях совершенно непохожие личности. У поэта есть текст «Протей». Герои Мезенцевой, как знаменитый древнегреческий бог, могут принимать любые обличья.
Восхищена.
Подборка стихотворений Дарьи Мезенцевой, представленных на обсуждение
Дарья Мезенцева родилась в 1994 году в Красноярске. Окончила кафедру классической филологии Санкт-Петербургского государственного университета. Публиковалась в журналах «Кварта», «Волга», «Новый мир». Живёт в Санкт-Петербурге.
БЕРНГАРДОВКА (АККУЗАТИВ ВНУТРЕННЕГО СОДЕРЖАНИЯ)
in memoriam magistrae carissimae
амбротос бротос бротос
палка палка огуречик
а теперь добавим нос
перекошенный до слёз
до вольфринговых желёз
допотопный человече
сын гомера антропос
плачь всерьёз и не всерьёз
с попрыгуньей-стрекозой
барабанщика козой
плачь за так и плачь из-за
не боятся прослезиться
стрекозиные глаза
плачут все и зверь и птица
в белом венчике из роз
νὴ τὸν κύνα плачет пёс
плачут девочка и мальчик
плачет Лебедев-Кумач
Глеб Сергеевич Пугач
в операционной плачет
это ничего не значат
слезы смертных и бессмертных
милосердных незаметных
о венеры купидоны
попугаи воробьи
купидоны и венеры
кругололицые матроны
крутобедрые гетеры
плачьте милые мои
варвар песенки поёт
только эллин слезы льёт
и куда ни посмотреть
смертисмертисмертисмерть
и куда ни завернуть
плачут все ведь кто-нибудь
должен
это
оплакивать
РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПОЭМА
I. ОСЛИК
нет не дожить мне до тридцати
сказали иди а куда мне идти
я устал я замёрз я в пути позади
монастырь впереди
белоснежная тьма
без конца и без края зима
моя тихая опухоль
обречённый хамор
я в обители жил
терпеливо покор
но своё отслужил
и молитв на меня не хватило
покачали затухшим кадилом
монахи зачем-то сказали слова
и отправили прочь
в бесприютную ночь
рождества
заплутав на развилках завьюженных троп
я ищу самый мягкий сугроб
я копытом его разрываю
я в него будто в тёплое сено ложусь
и дрожу и совсем ничего не боюсь
так хорош мой покой
так приятна страна
так небольно терпеть
до последнего сна
узнаю тебя смерть
принимаю
засыпаю
II. БЫТОВОЙ НАТЮРМОРТ
quand le jour croit,
aussi fait le froid
святая клодия-аннетт
пришла домой включила свет
сняла ботинки
глядит в молочное стекло
по всей земле бело бело
в её квартирке
солнцеворот наоборот
простых вещей разлад разброд
мистерий
приметы знаки набекрень
миракль самый долгий день
ночь суеверий
ist die Christnacht hell und klar
folgt ein höchst gesegnet Jahr
синяя вспышка на небе восход
что там будет за год
последний раз в последний пост
солнце на лето зима на мороз
quando il sole la neve indora
neve e neve e neve ancora
бдение сонных домов
богослужение слов
аннетт отходит от окна
и думает она
что есть пора и спать пора
что завтра будет как вчера
а завтра
уже
сегодня
III. ВОЛХВЫ
heaven on their minds
в темноте зачаточного взгляда
в тошноте дешёвого вина
пусто место наше стало свято
мы в яслях сидели допоздна
а с нами
всё воинство
небесное
в моей порожней голове
гудит дудит о рождестве
пещерный храм
квадратный четырёхугольный
герой всегда немного больный
по утрам
поутру
слезлив тосклив
просыпаюсь на небесах
I really do believe
this talk of God is true
и всё в Его чудесах
что мы пили и что мы были
смотрели сон
где я немного тед нили
немного карл андерсон
всё смятение всё спасение
рождение всякое воскресение
жизнь становится житием
пастухи спешат в вифлеем
непроходимыми дворами
друзья ко мне идут с дарами
смирна и ладан
вода вода
на подоконнике
звезда
* I — история настоящая: 23 декабря 2021 года в сугробе на обочине дороги под Муромом заживо замёрз больной ослик из Спасо-Преображенского монастыря
** II — Всенародный месяцеслов, составленный А. С. Ермоловым, 1901
*** III — «Ясли» — известный бар на Петроградке
BACCHINO MALATO
отуманенному взору
дивно всё преображу
глаза потрёшь не узнаёшь
бутылочный пейзаж
где ошивался скромный ваш
среди заплывших рож
слуга глотатель кислых дрожж
утопленный в холстах
ловец теней за винный грош
на вычурную кисть
кто этот анемичный вакх
измученный лютнист
в барочном зеркале в бреду
я себя никак не найду
что со мной стало боже мой
пахнет от меня не менёй
бедро зашито из свежих швов
ещё сочится моя любовь
из глаз бычачьих ползёт лоза
и я мычу и тру глаза
ломаются краски блекнет свет
и ничего больше
ДУРНАЯ КОМПАНИЯ
сердце моё, ты поэт! это хорошо, но не слишком ли здесь холодно?
декабрь юрочка юркун
спиртовая вода
цветной картон пустой бутон
кладбищенский фургон
седое сердце ты поэт
но это не беда
седое сердце ты поёт
куда куда куда
куда же вы идёте майкль
держитесь за меня
зачем не узнаёте майкль
меня меня меня
с тобой малыш мне было
невесомо
а так одно удушье
здесь и дома
и здесь увял теперь мой дом
и сам я стал давно невесом
распался в воздухе или без
на маски на диван чудес
искусно выверяя кадр
гафиз могильный воск
слепил себе богиню слёз
богиня любит театр
импровизацию дель морте
на полщеки
ухмылку как уроды
гробовщики
немые акробаты на лоскутах
качают над землёй земной прах
на снег из гроба падают с высоты
тяжёлые пластмассовые цветы
седое сердце ты поёт?
пою ты
не слишком ли здесь холодно?
ВИДЕНИЯ ГИСТИЕЯ
ein guter Mensch in seinem dunklen Drange
ist sich des rechten Weges wohl bewußt
I. ПРОЛОГ (последнее видение)
где моё тело где голова
отдельно дело отдельно слова
которые я говорю и не
я отдельно в чужой стране
где зачем-то никак не пойму
был наверное верен кому
верить не стоило я с трудом
вспоминаю собственный дом
не вспоминаю не говорю
я умираю я горю
со мной отдельно умирает заря
а в ней за Истром горят моря
а в них исхлёстанная волна
наверное
там
война
II. СУЗЫ (бред)
тело моё над безлюдным полем
голова моя очень и очень болен
маячит в памяти человека
почти земляк наверное грека
через реку раздет разут
говорит что все умрут
счастливыми видения хор
и даже твой отец Лисагор
царь царей сапожник портной
но ты отдельный ты остальной
ты выдумываешь ты врёшь
ты горишь и ты умрёшь
наверное в особом отделе
на золотом колу сидели
граф графиня девять муз
десятая муза семёрка туз
он бормотал склонял спрягал
я выдумывал много врал
кого я знал и где я был
я что-то ему наплёл
наверное он кого-то водил
наверное он привёл
III. АТАРНЕЯ (жар)
а) трогательный профессор
совершенный александриец
всё куда-то уезжал
возвращался сокрушался
мы не увидимся
жаль
b) белокурая кора с эллинским именем
совсем ничего не понимала
и не хотела стала созвездием
плакала проклинала
c) серьёзная девушка с умной собакой
пришла ненадолго смотрела молчала
думала об уехавшем профессоре
это я понял по глазам собаки
d) были двое с четвёртым окном
и толстым белым римским котом
хотели не уезжать пока
лучше потом
e) бесфамильный дидаскал принёс хомяка
он понял я люблю животных
он знал пару слов на моём языке
и третье склонение
f) часто бывала родная подруга
с ненастоящим жеманным именем
перевирала испанские песни
изображала мельницу
g) явился зачем-то беззубый киликиец
тот самый рассказывал про Геродота
логосы диалекты что-то
про наилучшую форму правления
f) а в самом конце были двое пропойц
один не Ахилл другой не Патрокл
не-патрокл заклинал не-ахилла пить поменьше
не-ахилл умолял не-патрокла стать вегетарианцем
я не понял зачем эти люди
мне хотелось к папе и маме
я когда-то жил в Милете
я совсем ничего не вижу
IV. САРДЫ
слово навыворот дело вспять
голову в Сузы тело на кол
как он бредил как он плакал
что Гарпаг легко убивать
бездомных?
день за горами ночь далеко
море чужое полно огней
Артаферн убивать легко
не убивать сложней
V. ХОР ИОНЯН
мы незаметны мы как все
мы колосья в сырой росе
сморщенный голос нечаянный рост
жмых отбросы компост
ходите по нам нога
мы не храним следы
собирайте века
мы принесём плоды
но проходите мымо
не обращайте внимания
мы за кулисой мы за бортом
мы бессмысленный камертон
мидийская брань персидский мор
неподвижный греческий хор
бредить обучен научен петь
мы обречён на смерть
VI. ХИОССКИЕ ЗНАМЕНИЯ
какой-то мор какая-то брань
на острове тошно куда ни глянь
хаос бесплодная зима
рухнула школа цела тюрьма
из хора двое вернулись домой
первый немой и второй немой
и кто же тогда говорит?
один молчит грядёт напасть
другой молчит на нас напасть
Гистией тиран Милета
это не предсказание это
новая форма старая власть
скоро всему пропасть
кто говорит?!
VII. АРИСТАГОР В МИЛЕТЕ (перечисления логографа Гекатея)
в короне солнца появилась брешь
жара на побережье бьёт рекорды
я расскажу тебе Аристагор
зачем ты будешь мёртв
затем что Дарьявуш добронравный
превосходный сердцем
затем что жена его Атосса
благочестивая πότνια
затем что сын их Ксеркс
неистов и безобразен
затем что им некогда разбираться
кто из вас сшил эту обувь
затем что Арсам Тарибид Маталл
Масист Фарандак Мардон
затем что земля драгоценный металл
но драгоценней дом
затем что память от слова медь
а море от словамор
я расскажу Аристагор
зачем тебе умереть
затем что прекрасны музы
сокровища велики
затем что Сарды и Сузы
затем что нашивраги
всякие киликийцы
фригийцы каппадокийцы
лидийцы убийцы
одним словом варвары
затем что нас пугают чумой
и бесполезны мольбы
затем что дети ионян рабы
и дети наших детей
затем наконец что Гистией
спешит вернуться домой
и тянется тянется время
VIII. ВЕСТНИК
не перепутай сегодня не дома и ключ поменять
на фиолетовый красный
кожу потрогаешь выцедишь <что ж>
впору костюм маскарадный
сдать на поправку идти прямиком
в нечитабельном виде
не перепутай ни с кем не знаком
кто эти люди
чей это косный бескостный язык
что говорит им
только оброс и ещё не привык
снова обритым
не перепутай сегодня куда
всё незнакомо
снова не дома наверное да
не было дома
вспомнишь не лезь еле выцедишь <что ж>
в ихнее дело негоже
даже пытаться потрогаешь весь
мир замирает пока ты несёшь
несколько знаков на коже
IX. ХОР В СУЗАХ
мы отбросы мы все равны
перед царём царей не мы
жмых колосья сырая роса
случайные голоса
но проходите мымо
не обращайте внимания
брань ионийская греческий хор
Гистией Аристагор
обучены бредить научены врать
мы обречён умырать
как минимум тысячи
мырных жителей
X. ПОСЛАНИЕ ГИСТИЕЯ (что было вытатуировано на голове вестника)
a) праиндоевропейский корень ст — восстание
b) тоска по морю ~ волны ~ циркумфлекс
c) мост наведённый — словосочетание
d) и что не влез
ломается клетка — Сузы
тройка семерка — музы
киликиец — александриец
не ахилл — не патрокл
четвёртый — Рим
глаза — собака
XI. ДАРИЙ
царь царей гистиею привет
мой гистией забудь милет
мой гистией как я забыл
зачем ты исчез вскл
я давно превратился в тень
без тебя мне ясно как день
что дальше буду ещё одней
всех своих ясных дней
мой сотрапезник советник мой
вернись ко мне вернись домой
пока у тебя есть выбор
что выбираешь впр
время подобно тупой стреле
я поднимаю лук
высшее благо на земле
мудрый и верный друг
мой гистией имей в виду
грусть моя велика
мой гистией отныне жду
в Сузах тебя тчк
XII. МЕГАБАЗ
мой царь мне снова снится гистией
растут леса для кораблей и вёсел
во фракии он строит новый город
свободный царь мой что же ты наделал
ты знаешь сам чем этот грек опасен
не видит больше кто он и откуда
как стала неспокойна ойкумена
грядёт война вот-вот начнётся смута
заставь его к тебе явиться в Сузы
и сделай так чтоб он не возвращался
домой нигде потом его не примут
ни эллины ни варвары ни ты
XIII. ХОР СКИФОВ
мы незаметны все как мы
нас отдельно тьмы и тьмы
миллионы мы плоды
бессмысленные следы
но проходите мымо
не обращайте внимания
мы за сценой мы за рекой
кто мы такие кто такой
неразбавленное вино
всё одно всё равно
не обращайте
не возражаем
уничтожайте
мы уезжаем
XIV.ИСТР
птицы смеются от боли
но остаются на воле
воль это едкое небо
боль это гибкие перья
воля янтарная муха
боля иносказание
нагромождение слуха
горькое наказание
кто б ни явился не видно нет
эллины варвары Сузы Милет
всё одинаково
марево горя
предсмешие
низ живота
глумливое море
подбрежие
пустота
у грека прошлое впереди
куда ему плыть куда идти
грядущее увязло в Скифии
но даже там вокруг костра
все спят за пазухой у Пифии
и прорицают до утра
XV. ЕГИПТЯНИН
не перепутай сегодня на Истр и звать Гистиея
тёмная ночь переправы не видно а где я
должен кричать для чего ворошить пустоту
неизвестного края
кто там не видно подходит как будто к мосту
набираю
полные лёгкие зычно кричу
опасения
есть что не видно я не различу
от неудачи
спасение
на берегу реки
загораются огоньки
на краю земли
появляются корабли
вырастает мост
<что ж>
теперь всё кончено
XVI. ЭПИЛОГ (первое видение)
я не знаю кого мне любить
я умею ходить и быть
умею гореть умею лгать
умею склонять спрягать
мой царь царей на другом берегу
но я свой дом разглядеть не могу
корабли мои
ἄναϝες
ἄναϝες
открывается
занавес
а там со мной умирает заря
а там за рекой горят моря
а в них исхлёстанная волна
наверное
там
война
