Литературные итоги 2023 года. Часть I

1. Чем запомнился Вам 2023 год в литературном отношении? Какие события, имена, тенденции оказались важнейшими в этот период?
2. Назовите несколько самых значительных книг прошедшего года.
3. Появились ли на горизонте в этот период интересные авторы, на которых стоит обратить внимание? Удивил ли кто-то из уже известных неожиданными открытиями?

На вопросы отвечают Михаил Визель, Дмитрий Бавильский, Ольга Седакова, Николай Подосокорский, Кирилл Анкудинов, Александр Чанцев, Вера Зубарева, Елена Погорелая, Вадим Муратханов.

---

Михаил Визель, прозаик, литературный критик, шеф-редактор сайта «Год литературы»:

1. 

   Литература отражает жизнь, и поэтому трудно ждать сейчас от русской литературы какого-то лучезарного оптимизма. Мы переживаем трудный период нашей истории. И литература это отражает. Но всё-таки отражает не как зеркало. Точнее, как зеркало волшебное, отражение в котором не полностью совпадает с натурой. И наблюдать за этими различиями не только интересно, но и полезно для понимания самих себя даже больше, чем вглядывание в зеркало обычное.

2. Главная и самая тревожащая меня тенденция в современной русской литературе — это её всё углубляющийся раскол здесьиздата и тамиздата. Новая схизма. Всё больше напоминающая ту, что была ровно 100 лет назад. Казалось, что это невозможно в эпоху тотальной коммуникации, но тем не менее мы видим собственными глазами, что это оказалось возможно. Право, в эту тему даже нет нужды углубляться, и так всё очевидно. И по сравнению с этой схизмой мне лично кажутся недостаточно интересными рассуждения об автофикшене, о поднимающейся волне (чуть ли не настоящем цунами) манги и литературы YA. И даже о расцвете (направленно стимулируемом) региональных книжных ярмарок. Хотя они, безусловно, имеют место. И последнее явление весьма отрадно.  
3. Просто перечислю:

Ольга Токарчук. «Книги Якова» (на русском языке).

Дмитрий Данилов. «Пустые поезда».

Леонид Юзефович. «Бар-Хото».

Иван Шипнигов. «Непонятный роман».

Ваня Чекалов. «Любовь».

Герман Лукомников. «Стихи из России».

Собственно, два последних из числа вышеупомянутых и дают ответ на вопрос о неожиданных открытиях от новых и уже известных авторов.

Дмитрий Бавильский, прозаик, литературный критик:

1. 

   Издательства и редакции мужественно сражаются с экономическими невзгодами и социокультурными сложностями, которые всё валятся и валятся. Хочется сказать уже «горшочек, не вари», но самое неприятное, что, по всем показателям, мы находимся в самом начале усушки и утруски литературных и каких угодно (гуманитарных) полей.

Выскажу неочевидное: разрушение привычного процесса идёт на пользу литературе как таковой, литературе «по определению». Конечно, это создаёт массу бытовых проблем участникам, практически всем авторам, акторам и «игрокам отрасли», зато растерянность и общая неопределённость позволяют расти и складываться чему-то новому, живому, ещё не схватившемуся ложноножками. Если говорить, разумеется, о самодостаточно интересных и сильных текстах, а не инерции личных отношений, чаще всего подменяющих натуральный литературный выхлоп, от которого по итогам года, десятилетия, а то и целой «эпохи» в культуре остается не инфраструктурный «вал по плану», но пара-другая шедевров.

Новые литературные (культурные, социальные, общественно-политические) тенденции копятся подспудно, пока мало выходя на поверхность. Затаились и ждём, так как нынешний период хотелось бы обозначить «временем настоящего», когда самое важное происходит именно здесь и сейчас, расширяя зону актуального существования за счёт прошлого и будущего. Ограничения и остановки, затяжные прыжки и паузы, лакуны и какие угодно провисания, конечно, скучны и тягомотны, но ведь они таким образом и транслируют нам суть текущего, текучего бытия, очищенного от шума и криков. Максимально близкого к себе. В «нормальной» и «обычной» ситуации слишком много всего наносного, отвлекающего, соблазнительного, тогда как любой укорот и наличие дефицитов (неважно чего, да хотя бы той же «нормальности») открывает новые потенциальные возможности для самораскрытия не на миру. Мир закрыт, схлопнут и, бесчувственный, занят собой. Будем брать с него пример, возгонять собственные имманентности и, по возможности, не обращать внимание на дождь за окном. Платить миру, серьезно преувеличивающему значение «публичной сферы», той же мерой: понятно же, что всё самое важное в жизнях людей происходит не под светом софитов.

С одной стороны, мусора всегда много, трескотни и шелухи в последние годы стало ещё больше, но сейчас она чётче видна, когда понятно, кто чего стоит, кто за что стоит. Ну и как-то, что ли, легче отделять нужное от ненужного, зёрна от плевел. Всё стало гораздо проще и, следовательно, определённее. Ведь все общие, «общественные помещения» окончательно опустели, никаких голосов более не слышно. Разве что, тоньше писка, звуки внутреннего голоса, продолжающего понимать, что такое хорошо и что только плохо для каждого, конкретного индивидуума, заново научающегося взвешивать риски и формулировать, что есть добро и что есть зло. Всё трудней делать вид, что жизнь не изменилась и идёт как прежде, хотя инстинкт самосохранения требует как можно дольше держать в себе и вокруг заграждения из привычных (традиционных) форм нашего существования, не пуская внутрь «злобу дня».

Такие периоды оставляют наедине с самим собой, когда ответственность за принятие решений, за личную стратегию и индивидуальную тактику переложить не на кого и человек отчитывается за происходящее прежде всего перед самим собой, чётко осознавая, на какой он стороне и чем чревато предательство собственных интересов.

Конечно, сложно и, на первый взгляд, неприятно осознавать себя человеком промежутка («римлянином эпохи упадка», хотя какой из всех прочих, бывших или будущих эпизодов в жизни страны и человечества не оказывается точкой перехода из ниоткуда в никуда? В этом-то смысле, конечно, любые исторические периоды транзитны и неокончательны). Но ведь именно нынешние социокультурные траблы лучше всего подходят для того, чтобы обратиться к себе, собственной сути и тем культурным практикам (совершенно неважно, «творчества» ли, «потребления»), которые свойственны каждому из нас и нужны по-будничному и бытовому, а не ради парадности и «демонстративного потребления».

2. Пелевина не читал и не скажу, но вот «Наследие» Владимира Сорокина, завершающее трилогию скитаний доктора Гарина и всего нашего цивилизационного околотка, угодило чётко в цель. Вот уж точно, угодило зёрнышко меж двух жерновов, не стоит село без праведника. И даже боязно представить, какая судьба ждёт этот роман в нынешних российских условиях. Сорокин снова работает вообще поверх всех барьеров, на всю катушку включая свою пророческую мощь.

Если заходить с другой стороны, то мне кажутся важными многолетние нон-фикшн-проекты, которые или осуществились в этом году, или же продолжают строиться. Издательство Ивана Лимбаха и переводчик Пётр Епифанов закончили публикацию рабочих тетрадей Симоны Вейль в четырёх томах, добавив к этим биографическим бумагам том статей и писем. Я несколько раз говорил здесь об этом проекте, поэтому теперь просто упомяну важную гуманитарную веху года.

«Новое литературное обозрение», в свою очередь, завершило издание шеститомного наследия Михаила Гаспарова, и это важный прецедент собрания и обобщения в максимально возможном на сегодняшний момент виде, текстов важнейшего советского и постсоветского учёного-филолога, образцового литературоведа (как высшей стадии развития российской интеллектуальной, гуманитарно-гуманистической мысли и, я бы даже сказал, «философии»), фигуры, итожащей достижения большого культурно-исторического периода. Шеститомник Гаспарова — это теперь навсегда, впрочем, как и четырёхтомное собрание сочинений Генриха Сапгира, объявленное под самый конец года. Пока анонсированы большие, монументальные тома с подборками «Голоса» и «Мифы», но зная силу замаха Ирины Прохоровой и её коллег, понимаю, что собрание Сапгира будет продолжено.

Другой важный и большой процесс в стадии становления — перевод и подробное комментирование «Мемуаров» Луи де Рувруа де Сен-Симона, много лет назад затеянное «Ладомиром» в рамках «Литературных памятников». Важнейшая для Франции многотомная книга (наряду с письмами мадам де Севинье, это серьёзное историческое свидетельство об эпохе Людовика XIV и её финале называл своим любимым чтением Марсель Пруст) веками существовала по-русски в отрывках и извлечениях, и лишь теперь за неё принялись последовательно и всерьёз. Только что в трёх толстых томах вышел третий том «Мемуаров», охватывающий три года (1707 — 1710). Некоторые предыдущие выпуски воспоминаний Сен-Симона тоже выходили сразу в нескольких книгах, из-за чего, де-факто, они существуют в семи отдельных выпусках (плюс приложения с картами и схемами генеалогических деревьев), занимая на книжной полке всё больше и больше места. Это ещё не конец, но, если я правильно понимаю мысли издателей о семитомнике (а уж сколько отдельных книг и выпусков в него войдёт, пока и вовсе непонятно), то есть самая что ни на есть середина. Когда читать это непонятно («на пенсии»), но «под лапой» иметь необходимо.

Впрочем, главным мемориальным проектом этого года мне видится первая посмертная книга Андрея Левкина. Сборник «Место без свойств» вышел в питерском издательстве Jaromír Hladík Press, собран Кириллом Кобриным и Александром Заполем, друзьями и душеприказчиками Андрея, в него вошли произведения разных периодов, в том числе переиздана моя любимая «Серо-белая книга» конца прошлого века. Заканчивается сборник беспрецедентным «Уемнога такого тёмного ятоткажкься сммым тёмным», самым последним, действительно предсмертным, текстом Левкина, написанным им уже в больнице. Также в «НЛО» сдан большой том левкинской прозы, собранный Александром Заполем и Станиславом Снытко.

По-читательски меня весьма воодушевляют два сборника Мориса Бланшо в переводах Виктора Липицкого: сборник о поэзии и философии «Голос, пришедший извне» вышел в «Новом литературном обозрении», роман «Всевышний» — в Издательстве Ивана Лимбаха. Также мне нравятся небольшие, минималистски оформленные томики прозы, модернистской классики и актуального автофикшн, издаваемые «Ад маргинем»: «Бетон» Томаса Бернхарда (перевод Анны Матвеевой и Павла Тропинина), «Геометрия скорби» Майкла Фрейма (перевод Ольги Акимовой), «Открытый город» Теджу Коула (перевод Светланы Силаковой), «Второе место» Рейчел Каск (перевод Анастасия Басова), «Музей вне себя» Калума Сторри (перевод Александра Дунаева), ну и также несколько стоящее наособицу неоклассицистическое чтиво «Балканской трилогии» Оливии Мэннинг (перевод Дарьи Горяниной).

Нынешний год был особенно щедр на нон-фикшн (а с ним всегда проще, чем с поэзией и тем более прозой). Упомяну сборник Лутца Кёпника «О медленности», вышедший в серии «Кинотексты» всё того же «Нового литературного обозрения» (перевод Нины Ставрогиной), где под видом обзора «странных» артефактов мира авторского кино и актуального искусства, предпринята попытка описания «новой темпоральности»: отношений современного существа с временем и пространством.

Нечто похожее, но заходя уже со стороны постлакановского психоанализа (не надо торопиться вслед за химерами потребительского счастья, лучше прорабатывать в себе то, что уже есть и досталось от детства), делается в неформатной книжке бразильского психоаналитика Марии Риты Кель «Время и собака: депрессии современности» (издательство «Горизонталь», перевод Владислава Федюшина).

Одной из самых приятных и многослойных книг года мне показалось биографическое повествование Глеба Шульпякова «Батюшков не болен», большой отрывок из которого «Изобретение Рима» опубликован «Новым миром» (№ 8, 2023): Шульпяков умело и изощрённо сочетает историю поэта с важными, детально проработанными темами, которые всех интересуют, — сумасшествие и поэзия, сложные периоды отечественной истории, Италия и русские в Италии. Батюшков здесь оказывается правильным, «зонтичным» поводом, рамой для свободного высказывания обо всём, что важно. Настоящая большая книга.

3. Под конец года журнал «Урал» (№ 10, 2023) опубликовал большой роман Элины Войцеховской «Презренные вещи», который хочется назвать «метафизическим», действие его происходит в наши дни — во Франции, где и живут автор и его герои, Ася и Антон, пара русскоязычных эмигрантов из университетской, интеллектуально насыщенной среды (это позволяет Войцеховской касаться личного опыта, угадывающегося в некоторых её персонажах, роман явно с ключом, а также веера самых сложных и тонких материй — делает она это ненавязчиво и блестяще), поначалу не знакомых друг с другом. Неизбежное сближение их происходит на фоне странных общественных событий «эстетической революции»: «толпы больше не хотят довольствоваться убогими товарами, доступными в магазинах, и выходят на улицы с требованиями: “Дайте нам красивые стулья!”…» Я читаю Войцеховскую уже лет двадцать, и жаль, что она не известна, как того заслуживает. «Презренные вещи» — третий её полнометражный роман (есть ещё «Via Fati» (2004) и «Гибернийские хроники» (2009), вышедшие крошечными тиражами). В этой, динамичной, сюжетной, густо заселённой книге, написанной во время эпидемии COVID-19, зафиксирована растерянность перед современным миром, маркированная личными взаимоотношениями близких людей; миром, скатившимся в полную непредсказуемость. Куда-то туда, где никто ещё не был. «Страшная мясорубка пропустила нас через себя и выплюнула, но мы — не фарш, мы солнечные лучи, мы преспокойно опять собираемся в одно целое…»

Хотелось бы обратить внимание на «Демонтаж», дебютный роман Арена Ваняна, вышедший в Издательстве Ивана Лимбаха. Раньше я знал Ваняна как критика, публикующего в «Горьком» статьи о сложных, сложноустроенных, чаще всего модернистских книгах (например, последний из них — о «Всевышнем» Бланшо), а также как ведущего высокоинтеллектуального канала «Арен и книги» в телеграме. Кстати, рекомендую.

Книга посвящена судьбе постсоветской Армении, большая часть её событий происходит в Ереване, где на примере большой интеллигентной семьи и её круга (базовый жанр «Демонтажа» — «семейная сага», но Ванян постоянно отлынивает от него в самые разные стороны, как только может) показана история этой страны, обретающей независимость в сложнейших, просто-таки чудовищных обстоятельствах. Война в Карабахе, блокада, нищета, отсутствие электричества, массовая эмиграция, опустошение города, появление в Ереване чужаков и бойцов, искалеченных войной, — всё это отнюдь не метафорические фигуры, но реальные беды реальных людей, диктующие не только образ жизни, но и трагическое мироощущение. Когда эйфория первых лет независимости сменяется всеобъемлющей депрессией, излечить которую не может даже отъезд. Неслучайно главные, оставшиеся в живых, героини навсегда покидают Ереван — Седа, потерявшая мужа Сако, поселяется в Москве, а Нина, младшая сестра Сако, и вовсе уезжает в Америку. Но ведь все из Армении уехать не могут… Да и не хотят.

Роман этот не без недостатков (сюжетных придумок Ваняна хватило бы на несколько книг), но интересно придуман и детально рассчитан, испытание первым текстом Ванян выдержал, а реальность добавила ему такой актуальности, что мало не покажется. Тот случай, когда действительность за окном продолжает писать книге эпилог, да всё никак не может остановиться. И хочется сказать: «горшочек, не вари», да спазмы немоты мешают.

 

Ольга Седакова, поэт, славист, историк культуры, почётный доктор богословия Европейского гуманитарного университета:

Позвольте, я отвечу только на третий вопрос.

Для меня настоящим открытием этого года стал Феликс Максимов. Можно было бы узнать его и много раньше, у него вышло несколько книг и совсем недавно, в этом году в Германии — новая, «Чуть свет» (издатель Любовь Мачина). Но я впервые прочла его только в этом году, летом. Я не собираюсь писать чего-то вроде рецензии на стихи и короткие прозаические тексты Феликса Максимова. В них есть необычайная сила и прямота — не высказывания, а отношения к миру и отношения с собой. Он как будто из совсем другой области, чем известные мне современные поэты (обобщение избыточное, и прошу никого не обижаться). Он не внутрилитературный литератор и занят не «поисками языка», «работой с языком». Ему дано писать — я бы сказала — близкими словами.

Вот пример: последняя фраза рассказа о больном щегле, которого рассказчику в детстве продали на птичьем рынке и который умер на третий день:

Прошло полвека.
До сих пор помню маленькое место в парке, где лежит щегол.
Там есть солнце, когда его нет.

«Там есть солнце, когда его нет» — вот это я и называю, за отсутствием лучшего определения, близкими словами. И замечу: это не афористическое речение, не apte dictum. В эти слова вбирается всё, что до этого рассказано о несчастном щегле и всех других участниках происшедшего. И такие же близкие слова о первой встрече и внезапной любви:

Но щегол смотрел на меня, а я смотрел на щегла.
Встречаясь глазами, мы были.

Близки они к совершенно нетривиальному душевному опыту, о котором прямо сообщают. Но дело даже не в том, что он не тривиальный, — это такой опыт, с которым сейчас просто необходимо встретиться. Вдруг да получится быть, вдруг да вспомнится, что это такое.

Недавно — тоже с удивительным опозданием — я прочла одно из интервью Софии Губайдуллиной конца 90-ых, где она пытается провести общие линии движения в музыке ХХ века, начиная с классического авангарда. Я думаю, её слова относятся не только к музыке: она замечает некоторые универсальные черты, общие и для визуальных искусств, и для словесности. Первое движение — освободить своё искусство от слишком затверженных форм, которые уже залили почву высказывания, как асфальт (все сразу скажут: «а, деконструкция!»: может, и так, но не в расхожем смысле). Но затем на этой освобождённой почве должно подняться растение. Растение, а вовсе не новая форма асфальта. И новизна, которая требуется для того, чтобы растение появилось, ищется уже там, где «обыкновенный» художник меньше всего склонен искать: в новизне души. Требование новизны души появляется перед художником, а не новизны языка. Я совершенно согласна с тем маршрутом искусства, каким его видит Губайдуллина. И в том, что пишется, мне интересно почти исключительно это.

Поэтому таким долгожданным открытием стали для меня стихи и проза Феликса Максимова.

 

Николай Подосокорский, публицист, литературный критик, культуролог:

1. 

   Запомнился уходом Бориса Останина, оригинального писателя, талантливого переводчика, сооснователя знаменитой литературной Премии Андрея Белого (ПАБ). Мы с ним дружили последние пять лет. К сожалению, сразу после его ухода его детище стали сотрясать некрасивые скандалы, хотя, как верно заметил Глеб Морев, некогда входивший в жюри ПАБ, весь капитал этой безденежной премии и сводился исключительно к её репутации, выработанной предшествующими сорока пятью годами. Со смертью Бориса авторитет этой премии и доверие к ней оказались утраченными, тем более что никакого формального завещания, касающегося её дальнейшей судьбы, последний из основателей ПАБ после себя не оставил.

Кроме того, в этом году умер Сергей Филатов, фонд которого более двадцати лет проводил ежегодный международный форум молодых писателей и литературных критиков, пишущих на русском языке. Я и сам в нём участвовал в мастер-классе журнала «Вопросы литературы» в 2011–2014 годах и вспоминаю о Сергее Александровиче с благодарностью.

Вообще от этого года у меня ощущение череды разных утрат и потерь. Хотя что-то новое всё же удалось сделать. Лично для меня одним из главных событий стала наша первая международная конференция «Книга в книге», посвящённая не интертекстуальности, а присутствию в художественных произведениях конкретных книг. Мы с коллегами по Центру Достоевского решили сделать её ежегодной.  

2. Я с большим удовольствием прочёл новый роман Виктора Пелевина «Путешествие в Элевсин», формально посвящённый, как и его предыдущие произведения последних лет, мрачному технократическому будущему человечества, которое, однако, сливается с прошлым и при этом выглядит как настоящее. Из россыпи афоризмов этой книги выделю тот, который касается краха науки, претендующей на объективность, но зачастую обслуживающей интересы сильных мира сего. «Наука помалкивает, — усмехнулся Ломас. — Сейчас на планете не осталось учёных, один обслуживающий персонал. Приходится доходить до всего самостоятельно».

Также отмечу выход сборника стихов поэтов содружества КУФЁГА (Михаила Кукина, Игоря Фёдорова, Константина Гадаева). Стихи Кукина мне особенно душевно близки. В них много и трогательно говорится о соотношении сна и яви и о тоскующем по Богу человеке, удручённом своей ограниченностью и несовершенством социального мира. Но даже в этой тоске всегда светится жизнеутверждающая надежда на перемены к лучшему и возможность духовного преображения.

3. Я только в этом году открыл для себя интересного автора Романа Дарева, хотя его роман «Чужая юдоль» о злоключениях еврея-интеллигента в советской армии вышел в издательстве «Книжники» ещё в 2020 году. Продолжаю следить за творчеством Рагима Джафарова, обладающего прекрасным чувством юмора и редким умением создавать из мельчайших бытовых деталей самые причудливые сюжеты. Порадовал искусствовед Дмитрий Северюхин, выпустивший основательную биографию Чюрлёниса.

 

Кирилл Анкудинов, литературный критик, кандидат филологических наук, доцент кафедры литературы и журналистики Адыгейского государственного университета:

1. 

   Запомнился только тем, что современная литература в этом году перестала быть интересной хоть сколько кому-нибудь. Современную литературу никто не обсуждает, её никто не исследует. Идейная поляризация в обществе перешла все предполагавшиеся мною пределы. И даже о ней, о поляризации, можно было бы высказаться при помощи литературных методологий. Но это высказывание не заметят, потому что… см. начало абзаца. Холодная гражданская война множит себя, отторгши жизнь от культуры.

Из наблюдений над «молодой актуальной поэзией». Ставка на десемантизацию стиха рискованна и чаще не окупает себя. В большинстве случаев получается тот же «Надсон» или тот же «Асадов». Потому как содержание поэтического текста не ограничивается одной семантикой. А если у молодого поэта в голове и в сердце «Надсон» либо «Асадов», они проявят себя и вне семантики. Когда роботов впервые научили писать стихи, исследователи стали жаловаться, что поэзия роботов «ужасно сексуальна». Ныне тексты, создаваемые нейросетями, выходят «крайне политичными». Сейчас политично всё; но поэту следует быть поэтом, а не нейросетью.

Из наблюдений над прозой. Даже в литжурналах серьёзная персонажно-сюжетная проза, к которой мы привыкли за два прошедших века, уходит. Поле этой прозы распадается на «нон-фикшн» и на «массовую жанровую прозу». На «мемуары» с «публицистикой» и на «фэнтези» с «детективами». Если не случится чудо, мы уже больше не увидим прозы «как у Тургенева» или «как у Юрия Трифонова».

Из наблюдений над критикой современной поэзии: так работать нельзя. Если критика современной прозы ведает профессиональные рамки, то критика поэзии — пространство тотальной безответственности и дилетантизма. 

2. Не назову. Их нет. Я и книжные магазины посещаю, и присылаемые мне электронные варианты современных книг читаю, и за литературными сайтами слежу. Хороших (более или менее) книг много, значительных книг нет вообще. Вот прочитал я в десятом номере «Нового мира» свежий роман Екатерины Манойло «Ветер уносит мёртвые листья». Хорошая же книга (хотя количество совпадений в ней чрезмерно). Но кто эту книгу будет обсуждать? Значит, она не значительна. И «Неправильные цветы» Марианны Ионовой мало кто обсуждает. Опять все будут мусолить Дмитрия Данилова. Я не такой уж неприятель Дмитрия Данилова, но после двух веков русской литературы считать достижением подобные самоочевидности — всё равно что объявить вершиной искусства архитектуры обычный элеватор.
3. Новые имена — не появились. Анна Долгарева — славный поэт (безотносительно ко всем идеологическим привходящим). Рад, что краснодарская поэтесса Анна Мамаенко становится известной за пределами Краснодара. Продолжаю желать успеха проекту «Кварта» (и продолжу критиковать его: что любимо, то и уязвимо).

 

Александр Чанцев, прозаик, литературовед-японист, литературный критик:

Год запомнился возрождением литературной жизни — и книги выходили, и презентовали их уже, и всяческие фестивали в разных городах (что отдельно хорошо, потому что, чем дальше от Москвы, тем более публика оказывается не избалована ни литературными мероприятиями, ни мероприятиями в целом). Это не может не радовать, потому что, как уже говорил, энтропия — не тот случай, когда борются подобным с подобным.

Недавняя же стадия выработавшейся практики, настоящей новой этики, — делать всё ровно то же самое, только предварять каждый свой жест, будь то какой-то поступок или просто пост, обязательной, как «плашка иноагента», припиской, что «сейчас не время, но» / «времена мрачные, но», казалась мне каким-то совсем уж запредельным лицемерием. Тем более что и времён однозначно светлых, без тени и крапинки, на своём пятом десятке жизни припомнить мне не удаётся — войны шли всегда, где-то было наводнение или засуха или же просто умирал кто-то (об относительности морали, меры горя — возможно ли сравнить количество траурного крепа на гибель выдающегося учёного, просто близкого человека?).

Показательна в плане пагубных заимствований не самых удачных западных практик и история с Премией Андрея Белого. После смерти Бориса Останина, последнего отца-основателя премии, несколько людей, в силу своих прежних или новых счетов с премией, суть разгоревшегося от поминальной свечи костра амбиций, выступили за закрытие премии. И здесь нельзя не согласиться с Дмитрием Кузьминым — хотя согласиться с ним по многим другим поводам мне и крайне сложно — что русской культуре и не нужны никакие «внешние воздействия» в виде «отмен», она сама себя с завидной страстью отменит. Действительно, старейшая литературная премия, независимая, нацеленная на инновационную литературу, — такого добра, видимо, у нас (зачёркнуто) в сознании ратующих за закрытие просто завались, одной больше, другой меньше, что уж там. Беда — и радость — же в том, что она действительно одна.

Показательна в этом и реакция нашей литературной, так сказать, общественности. Кто-то знал реальное положение дел, но всё равно действовал на коротком поводке своих амбиций. Обычные комментаторы не знали, но с радостью, с разбега — только вошли в Сеть, а тут очередной скандал, айда в кучу-малу, стенка на стенку, бесплатные хлеб, зрелища и интерактив с иммерсивностью — включились. В результате незамедлительно, влёт просто было порождено версий происходящего, как кандидатур убийц в хорошем детективе перед развязкой. И рейдерский захват московских против питерских (подавляющее большинство в назначенном Останиным жюри питерцы, ну кого волнуют такие мелочи), и подчинение премии государству (один человек работает в Институте языкознания, это же полный харам и несомненный госслед! — попутно, кстати, хотелось бы спросить, не мешает ли самим критикам существование на государевы деньги?). И, пожалуй, моя любимая — «девочки, не имейте дела с токсичными мужскими премиями!» (за право принимать решение о дальнейшей судьбе премии в тот момент боролись как раз две женщины, но кого это смущает, прогрессивные феминистки и до этого отказывались от премии «мёртвого белого мужчины», б/Белого дважды, замечу, о, ужас).

Хотя все это очень понятно, увы, объясняется амбициями, повесткой и простой неосознанностью. Я же искренне завидую, уважаю этих людей. Столько сил, энергии, активности и гражданской позиции! По несколько постов в день, каждый день, во всех дискуссиях участвуют!

Когда Борис Останин был в очередной своей, второй больнице, у его лечащего врача лежал список необходимых для него лекарств. Их никто из активистов купить не удосужился. Они и простыми посетителями не зашли. Но, видимо, «это другое».

 

Вера Зубарева, поэт, литературовед, прозаик, доктор филологических наук, преподаватель Пенсильванского университета, главный редактор журнала «Гостиная»:

1. 

   Год непростой, и в литературном отношении это выразилось в поисках обретения внутреннего равновесия. Главная тенденция произведений, которые мне удалось прочесть за это время, видится в стремлении уйти от гремящей событийности в бытийное, сущностное. И в блогах, и в журнальных публикациях, и в вышедших книгах превалирует внутреннее, скрытое, заждавшееся внимания. Камо грядеши? — вот то ключевое, что слышится в этом внутреннем поиске. Стихи Алёны Бабанской, Надежды Бесфамильной, Софии Максимычевой, Ксении Август. Стихи Владимира Гандельсмана, Феликса Чечика, Яна Бруштейна… Они и в сетях, и в журналах (в том числе и в «Гостиной»), но я умышленно делаю акцент на авторских блогах (лентах), потому что сегодня это объёмное поле общения с автором, непосредственно отражающее динамику и вектор движения его мысли, представленной независимо от журнальной политики, её требований и предпочтений.

Должен снег лететь
и кондитерская на углу гореть,
мать ребёнка должна тянуть
за руку, должен ветер дуть,
и калоши глянцевые блестеть,

продавщицы розовые в чепцах
кружевных должны поднимать
хруст слоёных изделий в щипцах,
и ребёнок, влюблённый в мать,
должен гибнуть в слезах,

и старик, что бредёт домой,
должен вспомнить, как — боже мой! —
как сюда он любил
заходить, как он кофе пил,
чёрный кофе двойной,

«Больше, — шепчет, — лишь смерть одна,
потому что должна
этот шорох и запах смыть…» —
и глухая должна стена
тень его укрупнить,

и тогда снегопад густой
всё укроет собой,
и точильного камня жрец
сотворит во мгле под конец
дикий танец с искрой.

(Владимир Гандельсман)

Неважно, когда и где были опубликованы эти стихи, но, выставленные в недавнем блоге поэта, они выразили его сегодняшнее мироощущение. Я бы обозначила его как образ вселенского сиротства. Он доминирует и в поэзии, и в прозе.

Тема сиротства достигает кульминационной точки в романе Галины Климовой «Сирота на морозе» («Дружба народов», №7, 2023). Тут и там бытийное просвечивает сквозь обыденное: Геля и Ангелина, «рыбий жир по утрам» и церковный кагор… «Казанскую Богородицу со строгими тёмными глазами звали Мария. Тёть Маруся? Тёть Маша?».

В подтексте прочитывается разговор о том, что мир достиг той фазы, когда историческое и библейское подошли вплотную друг к другу и уже движутся бок о бок, предвещая катаклизмы вселенского масштаба. Надеюсь, эта журнальная публикация вскоре обретёт своего издателя.

Может быть, проще — книги этого года, которые нельзя обойти вниманием. К ним прежде всего относится «Раздетый свет» Елены Севрюгиной с моим предисловием. Книга самобытная. Дело не в приёмах и образности, а, в первую очередь, в голосе автора, в писательской энергетике, которой проникнуто всё от первой до последней страницы. Метафора раздетого света разворачивается постепенно как сближение Света и Логоса в их первозданности. Поэтому всегда вторым планом присутствует другое.

где-то там на совсем другой стороне реки
в глубине холодной чужой планеты
ходят всеми забытые лодки и моряки
управляют ветрами бросают на дно монеты
по ночам зажигают жертвенные костры
а под утро смуглые женщины и мужчины
прогоняют от скал косяки кистепёрых рыб
странно пахнущих мертвечиной
и тогда вода начинает гореть гореть
бледно-жёлтым зелёным оранжевым тёмно-синим
говорят что в час когда хочется умереть
это лучшее из усилий

Новая книга прозы Наталии Елизаровой «Озеро» (Орёл: Издательство «3-е ИЮЛЯ», 2023) очень чеховская по звучанию. Она написана на полутонах, в приглушённой интонации и выстроена вокруг внутреннего мира героев в регистре тонких материй, которые открываются в моменты потерь и разочарований.

Книга-дебют Матвея Цапко «Причина идти дальше» (Красногвардеец: Издательство «ВНОВЕ», 2023). Меня покорила музыкальность и пластика его верлибра. Вылущивание внутреннего — мазками, линиями — и воссоединение разрозненности создаёт удивительно поэтичную и одновременно очень реальную, не надуманную картину отношений. Достигается такой эффект за счёт авторской тонкости и точности.

я с тобой даже не в метр
я с тобой даже не в рифму
мы
на одном языке
это главное

ладонями
головой
тетрадкой
ещё чем-нибудь
закрываю
чтобы ей не пекло
главное украдкой

мы
нить
что стягивает
лоскуты противоречий
в невесомом одеяле
которым укроем
ещё не родившихся
нас

И ещё одна книга-дебют — проза Владислава Китика «Голубиные дворики» (Астропринт, 2023), написанная в лучших традициях южнорусской школы, где всё проникнуто тем же поиском равновесного состояния перед лицом штормовой реальности. Книга светлая, тёплая, верная по тону и очень нужная сегодня.

3. Из известных удивил Геннадий Русаков каким-то новым дыханием. Имею в виду его поэму «На недокрашенной стене» в 11 номере «Нового мира». Раскованность, которую может себе позволить только тот, кто пришёл к читателю из уединённости, пушкинская лёгкость, непосредственность, игровое начало, самоирония. Хочется перечитать.

Мир построжал и стал ещё грустнее —
мир стариков, ковида и морщин.
Он то несёт сплошную ахинею,
То пишет списки горьких годовщин.

<…>

Чему учиться в мире дряблой кожи,
Подслеповатых и полуглухих,
В кругу дождей, всегда сырой одёжи
И недочитанных житейских книг?
Уныло было и уныло стало.
Чирикают под стрехой воробьи.
…Мой мир. Его мне вечно не хватало.
И не хватает, сверстники мои.

Из новых авторов назову Валерию Балобанову (семинар Олеси Николаевой). Её подборка «Состав исступления» («Гостиная», 2023) заслуживает внимания.

Елена Погорелая, поэт, литературный критик, редактор отдела современной литературы журнала «Вопросы литературы»:

1. 

   В этом году я немного выпала из контекста, поэтому довольно поздно познакомилась с важными новинками — например, с романами Аси Володиной «Протагонист» и «Часть картины» (оба — 2022 год). Мне интересно, что в начале 2000-х не только детские, но и взрослые писатели стали говорить о школе, о том, что там происходит, о сложных отношениях учеников и учителей, учителей и чиновников; наконец, о сложных отношениях человека с самим собой. Из подобных книг могу отметить не только романы Володиной, но и некоторые повести, принадлежащие к жанру young-adult, — например, «Особый случай» Юлии Мазуровой. Не сказать, чтобы это исчерпывало школьную тему, но хотя бы обозначает подступы к ней.

Кроме того, с интересом слежу за деятельностью поэтических журналов — «Пироскаф», «Prosodia», «Лиterraтура». В них действительно представлен срез современной поэзии и разные стратегии работы с ней — исследование глубины в «Пироскафе», расширение горизонтов в «Prosodii», живой разговор о современности в «Лиterraтуре». Мне кажется, эти журналы смогли заполнить лакуну, образовавшуюся после ухода нескольких «толстяков».

2. «Бронепароходы» Алексея Иванова, «Золотинки» Евгении Некрасовой — безусловно; из критических сборников назову книгу эссе Владимира Козлова «Зачем поэзия» и вышедшую в том же издательстве книгу Андрея Першина «Сопоставления».
3. Пожалуй, нет. 

Вадим Муратханов, поэт, прозаик, соредактор журнала «Интерпоэзия»:

1. 

   Сразу оговорюсь, что прозу читал в уходящем году по большей части не современную. В периодике и книжных новинках, по роду своих занятий, следил в основном за поэзией. О ней и постараюсь сказать несколько слов.

Насколько мог заметить, новой тенденцией в последние полтора года стало влияние политики на поток стихов, причём по обе стороны границы.

Некоторые поэты выводят политику за скобки своего творчества, но нередко она всё равно облучает текст, помимо авторской воли. Читатель вчитывает в стихи смысл и интенцию, которые в них не закладывались или присутствовали имплицитно и не проступили бы наружу в другое время.

Случай противоположный: военная тема оказывается в фокусе зрения поэта. Гражданская позиция автора в этом случае неизбежно влияет на восприятие текста читателем. Художественный критерий, таким образом, оказывается не единственным — а иногда и не главным — фактором для восприятия и оценки стихотворения.

Третий случай касается территорий пограничных между литературой и графоманией. Многие не самые значительные и востребованные авторы используют актуальную повестку как костыль, опираясь на него и стучась им в двери бумажных и электронных изданий. Создаются эти чёрно-белые стихи зачастую вполне искренне, но призваны решать не вполне художественные задачи. Местами они напоминают не самые лучшие образцы советской поэзии.

2. Из прочитанных книг хотелось бы отметить две, обе итоговые для авторов, каждая по-своему. «Медное зеркало» Ирины Ермаковой (М.: ОГИ, 2023) отразило весь творческий путь этого большого поэта: в книгу вошли стихотворения из девяти книг, написанные с 1987 по 2020 год.

«Варенье из падалицы» Алексея Алёхина (М.: ЭКСМО, 2023) — первая по-настоящему толстая книга известного поэта и редактора. И это не компиляция. Её дальние родственницы — «Ни дня без строчки» Олеши, «Соло для ундервуда» Довлатова. Наряду с дневниковыми записями разных лет, ингредиентами здесь послужили наброски к ненаписанным книгам, поэтические миниатюры, стихотворения в прозе.

3. В 2023 году мне довелось побывать экспертом поэтической номинации премии «Лицей» и членом жюри Конкурса молодых поэтов им. В. Науменко (проводится журналом «Интерпоэзия»). Этот опыт не в первый раз убедил меня в том, что у русской поэзии есть будущее. Имена Марии Александровой, Артема Ушканова, Мирославы Бессоновой, Александры Хольновой и ряда других авторов, с рукописями которых мне выпало удовольствие познакомиться, вполне вероятно, скоро будут на слуху у литературной общественности.

Продолжение — в следующем номере…