29 июня 2025 в формате Zoom-конференции состоялась 111-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Дмитрий Песков и Евгений Чахоткин. О стихах говорили: Михаил Бешимов, Валерий Горюнов, Ирина Кадочникова, Алексей Колесниченко (очно), Евгения Либерман и Евгения Риц (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Андрей Козырев.
Представляем стихи Дмитрия Пескова и рецензии всех перечисленных критиков о них. Видео мероприятия смотрите на Rutube-канале проекта.
Обсуждение Евгения Чахоткина читайте в следующем выпуске «Формаслова».
Рецензия 1. Михаил Бешимов о подборке стихотворений Дмитрия Пескова
Когда в нынешнем литературном поле (хотя я сомневаюсь, что последние сто/сто двадцать лет что-то сильно менялось) говорится о стихах, выделяют традиционно несколько аспектов — то, каково их техническое воплощение (ритм, метрика, работа с образностью, подбор слов, осознанность работы с языком), то, какова мотивно-образная структура стихотворений и творчества поэта в целом (то есть что волнует поэта в его жизни и наиболее отчётливо проявляется в текстах), то, каково их тематическое наполнение (стихотворение могут похвалить за ту или иную тему и за подход к ней, примешивая к разговору об искусстве этический, гражданский и социополитический аспекты). Кроме того, очень распространён подход к стихам, предполагающий поиск «отцов», установление генезиса, истока этих стихов, того, откуда они произрастают и в какую литературную систему координат встраиваются.
Разумеется, есть и ещё аспекты и подходы, но эти четыре я постоянно встречаю в литературной критике, на мастерских, форумах и, что удивительно, даже в кухонных разговорах. При этом крайне редко, имея объектом разговора стихи, говорят собственно о поэзии. То есть о том, какое новое понимание поэзии предлагает поэт, как он себя постановляет относительно своих текстов, что он делает тем, что эти тексты пишет, в какие отношения его тексты могут вступать с читателем.
Поэзия Дмитрия Пескова, на первый взгляд, не располагает к такому разговору — у него нет, ни в представляемой подборке, ни в журнальных публикациях, кажется, ни одного поэтологического стихотворения (то есть того, где рефлексировалась бы и поэтически осмыслялась поэзия как таковая). Наоборот, в глаза при чтении стихов Дмитрия бросаются и требуют обсуждения темы (эмиграция, отношения с матерью и отцом, война, чувство вины), работа с образностью и в целом высокое техническое исполнение (Дмитрий — сложившийся поэт с узнаваемым набором стилистических приёмов и ходов). Однако именно в силу того, что Дмитрий — поэт сложившийся, всякое его стихотворение самой формой и сутью своей представляет поэтологическое высказывание: поэт осознанно пишет так, как считает необходимым писать именно он, а значит, то, как он пишет, представляет собой производную его понимания поэзии.
Рыбка златая ко мне по ошибке
ночью приплыла.
«Ты меня не забыла».
«И не простила», — она отвечает.
Машет всем телом
и медленно тает.
Мне кажется, это стихотворение Дмитрия наиболее показательно в силу его небольшого объёма и прозрачной структуры. Нечто светлое, что появляется в жизни человека случайно (для него самого), здесь представляется как источник чувства вины. Лирический субъект стихотворения не забыт той счастливой случайностью, что происходила с ним, но не прощён ею. За что не прощён? По всей видимости, за то, что был способен продолжать жизнь после того, как эта случайность также однажды случайно растаяла, за то, что не растаял вместе с нею, — отсюда чувство вины перед матерью, отцом, другом-американцем, умершим от СПИДа, перед райскими птицами, в чьих горлах пепел, перед солдатами и загадочными грудами тел.
Но просто в чувстве вины не было бы ничего ни оригинального, ни значительного — сегодня происходит своеобразная инфляция вины. Важно то, что эта вина становится отправной точкой поэзии Дмитрия, она задаёт диалектическое напряжение, мандельштамовскую дуговую растяжку между субъективностью поэта и объектом направленности его высказывания:
нежно поклониться твоему бугорку
с маленьким американским флагом
нежно сказать
как ты там?
и увидеть коров убегающих
в дождь
напуганных не твоей смертью
а моим приходом на твою могилу
Поэзия становится как бы пространством, в котором принимает объективную форму момент встречи уже не с чудом (светлой счастливой случайностью), но со следом этого чуда, когда-то прошедшего; навсегда застывает Зима. Адресаты стихотворений Дмитрия не оживают, но напоминают о том, что когда-то были живы (даже не так — о том, что они когда-то были не мертвы, как в строчках «слабое мурлыканье умирающей кошки» и «пепельные глаза усталой собаки»), вызывая уже не столько чувство вины, сколько неловкости, которая разбивает естественный ход жизни.
Рецензия 2. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Дмитрия Пескова
Дмитрий Песков возводит в абсолют необязательность. Причём как на техническом, так и на смысловом уровне. В этих стихах — обилие «небрежно брошенных слов», будто выловленных шумовкой из общего супа русской речи нашего поколения и парочки ближайших: оловянный солдатик, золотые зубы, ямы, вышки, холодное сердце, Заратустра, величие, СПИД, град. Парадокс заключается в том, что у автора, достигшего определённого мастерства (по крайней мере, в рамках собственной стилистики), небрежность броска не мешает его точности, а только подчёркивает её:
Хочу напиться.
Лучше — быть вдвоём.
Эти две строки могли бы быть самостоятельным стихотворением, и общий контекст ситуации разлуки, где на месте необходимости — «всего лишь сон, весь этот сор и хлам», лишь подчёркивает необязательность этой разлуки, как периодическое возникновение и распад рифмы подчеркивают необязательность соблюдения каких-либо канонов.
Возможности иных обобщений представленные тексты лишены. Здесь нет магистральной образной системы или скрепляющей метафоры. Только авторское дыхание, сближающее гетероморфные тексты и верлибры средней длиной строки, примерно равной вдоху человека, перешедшего с бега на шаг — потому что бежать уже тоже не обязательно.
Общее настроение этих стихов — тоска и рефлексия. При этом самое частое слово в подборке — слово «мама», что задаёт им некоторую психоаналитическую тональность. Мать копается в саду на фоне войны, мама машет рукой улетающему сыну, мама подаёт варенье непутёвому сыну. «Мама, смотри», — дважды говорит лирический герой. Очень важно, чтобы мама видела, потому что это должно успокоить. Но успокоения не возникает: мотивы детства не отделяются от мотивов утраты: «лети и ты».
Следующее по частоте, впрочем, — слово «снег», но делать о нём выводы мы не будем: слишком велика вероятность окказиональности.
Крайне интересна репрезентация телесности в этих стихах. Ключевой её чертой становится смертность: божью коровку распинают, в зоне внимания «кто лежит, кто висит. Кто горит», умирает кошка, умирают говорящие о Моцарте и Сен-Жорже, даже золотая рыбка медленно тает — но машет всем телом. Так же небрежно, как и многое другое, но смерть возникает не как умозрительный образ, а как факт телесного распада. Она существует на заднем фоне, в отдалении, но не почувствовать её невозможно. Поэтому даже когда «слово умирает» — это ощущается болезненно, хотя, казалось бы, что стоит смерть слова на фоне смерти тела.
Нельзя сказать, что эти стихи — строго биографические, социальные или философско-аналитические. Здесь есть всего понемногу. Наличие социального в этой лирической отрешённости вообще вызывает довольно сильное удивление: что светлячок, сгоревший на войне между кузнечиками и саранчой, что горы голых тел, что охранник белобрысый с автоматом — все всплывают в ситуации такого отрешённого наблюдения, что необходимо очень пристально всмотреться, чтобы испугаться или почувствовать хоть какое-то волнение. Пожалуй, это можно считать признаком усталости языка от текущего дискурса: уничтоженный пейзаж в зоне внимания уже не мешает счастью копаться в своём саду. И тот понятный школьный факт, что «здесь много лет назад бродили печенеги», вдруг осознаётся неожиданно свежо на фоне того, что история войн (а это четвёртое по частоте слово подборки) как дисциплина заезжена и словами, и танками.
Только вот «снова бледные птицы молчат». Возможно, потому, что «в горле пепел».
Рецензия 3. Евгения Либерман о подборке стихотворений Дмитрия Пескова
Мир, возводимый Дмитрием Песковым в текстах, находится в постоянном натяжении-напряжении. Его дисгармоничность всегда, несмотря на огромное количество вариантов исхода, разрешается или недосказанностью, или уходом-умиранием. Насекомо-птичья беспомощность лучше всего иллюстрирует положение частного человека в условиях множащегося насилия. Так, светлячок — очередной знак, примета и жертва некой непрекращающейся войны. Культ смерти как явления нередко подменяется культом почитания умерших, а порой они не существуют порознь, что мы видим и в первом тексте: «шпилькой распнём божью коровку <…> и повесим её в углу / рядом с иконкой / безымянного / светлячка». Оловянный солдатик и золотая рыбка перестают быть проводниками сторонней воли и становятся полноценными акторами, способными на самостоятельное принятие решений: наружу выходят их подавленные желания, порой разрушительные для остальных персонажей.
Во втором тексте, как и в подборке Евгения Чахоткина, вновь вырастает, пользуясь определением Алексея Цветкова, «опыт конца света». Остранение. Читателю представляется документальный фильм, который он видел такое количество раз, что становится тошно, а жуть перестаёт шокировать. Контраст достигается с помощью антитезы: «Счастье — это возможность / копаться в своём саду» против «ещё там можно найти / золотые зубы, чемоданы / и стоптанные ботинки». Возникает ассоциация с фильмом Джонатана Глейзера «Зона интересов»: в нём отражено успешное поддержание иллюзии нормальности внутри микрокосма комендантского дома по соседству с зоной Освенцима. Два этих мира взаимопроникающи: ткань, их разграничивающая, надрывается благодаря одежде убитых, которую жена Рудольфа Хёсса раздаёт домашней прислуге из числа заключенных, что, в частности, упоминается в мемуарах самого коменданта, написанных в краковской тюрьме. Фильм Глейзера и стихотворение Дмитрия Пескова сближает постоянное соприсутствие знаков мирной идиллической и лагерной действительности. В последних строках текста автор добивается максимально малого смыслового расстояния между ними: «Мята, чеснок, подсолнухи. // Мама, смотри: горю». Хёсс признавался, что нередко в кругу семьи вспоминал сцены массового уничтожения и старался отстраниться от близких, чтобы не становиться свидетелем их безмятежности. Монолог лирического героя скорее внутренний, состоящий из проговаривания для первичного обдумывания неотрефлексированных, последовательно идущих друг за другом картин — лагерной будничности и её плодов, которые описывали в дневниках и Хёсс, и Пери Броад, и доктор Кремер. Обращения к ребёнку иллюстрируют возврат из плоскости мысленного в плоскость реального, которое взрослые преподносят детям как заведомо более простое, понятное и чёрно-белое. Предопределение, внутреннее осознание единственно подходящей роли для каждого представляется герою успешным способом борьбы с внутренним противоречием и назревающими вопросами.
Стихотворение «деревянный конь» представляет собой монтажную склейку, короткометражный фильм на 2-3 минуты, который задействует неискажённые завывания ветра, режущие слух при просмотре, птичий писк и треск кузнечиков, фрагменты интерьеров, отснятые в плохом качестве, и пейзажные зарисовки — поля и леса средней полосы. На фоне звучат случайные обрывки разговоров проходящих по тропинке людей, шум колёс вдалеке, хоралы Баха. Такова зарисовка «потока сознания», непрерывной мыслительной деятельности в её неартикулируемом состоянии. Ей только ещё предстоит выродиться в «небрежно брошенное / слово» — самое малое, что может выразить человек, которого переполняют разнородные эмоции. Ни один из текстов не полон, не завершён: недосказанности и недостаточности позволяют продолжать ход рассуждения — что произошло после? Что осталось в моменте полёта? Куда исчезли слова и какие метаморфозы их ждали в неизвестных нам пределах?
Попытка возвращения в точку отсчёта ни к чему не приводит: «и это будет вновь — река течёт назад», лиросубъекты остро ощущают одиночество и неприкаянность, невозможность самореализации ни на поэтическом поприще, ни в исторической перспективе. Кумиры постепенно растворяются, оставив героев без ответа, ни одна связь не оказывается достаточно прочной для того, чтобы вернуть им внутреннее равновесие. Надежда на забвение — «Я не был пьяным, но хотел им быть», «Хочу напиться. // Лучше — быть вдвоём» — длящееся неверное предположение о лёгком избавлении от противоречий. Героям не хватает устойчивости, стабильности, продолжительного счастья. Их путь — беспрерывный поиск жаждущего, мятущегося, готового в любой момент разочароваться и оставить бег, но продолжающего двигаться с новой силой.
Рецензия 4. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Дмитрия Пескова
В предложенной подборке (да и вообще в творчестве Дмитрия Пескова нескольких последних лет) чётко выделяются такие мотивно-образные комплексы, как «война», «мама», «пустота». Из характерных тематических разворотов — сюжет эмиграции, имеющий автобиографическую основу (стихотворение «Я уходил от мамы…»). В этих стихах много внимания к социальному опыту (проблемы СПИДа и ксенофобии в стихотворении про двух композиторов). Стилистически подборка неоднородная: верлибры часто растут из социального опыта, а рифмованные стихи обращены к личному, но и там, и там автор идёт по пути травмоговорения. Образный мир Пескова вроде бы имеет чёткую привязку к реальности, а с другой стороны, в него то и дело прорываются голоса из мира мёртвых (в частности, голос матери), отсюда — призрачная, онейрическая образность.
Одно из самых страшных стихотворений подборки — второе. Работая с категорией ужаса, автор выбирает спокойную, отстранённую интонацию, на этом диссонансе формы и содержания и строится стихотворение. «Солдаты» уравниваются с «собаками» (так работает поэтический синтаксис): вспоминаются таблички времён Второй мировой войны «Собакам и евреям вход запрещен»; мортальный сюжет вводится через детали, намекающие на насильственность смерти («золотые зубы», «чемоданы», «стоптанные ботинки»). При этом опыт других противопоставляется личному опыту лирического героя: «а у нас хорошо. / у нас тепло». В позиции героя можно усмотреть эскапизм, но автор далёк от эскапизма: он остро переживает происходящее.
Песков последовательно работает с образом матери: этот образ скрепляет в единый текст поэтические подборки, с завидной регулярностью выходящие в последнее время в разных изданиях. Здесь есть риск уйти в самоповтор, в однообразие, в навязчивость мысли, но контекст, в который вписываются стихи о «маме», всегда подсвечивает их новыми смыслами. Я думала, что, может быть, стоит даже порекомендовать Дмитрию попробовать уйти от образа матери, от сюжета смерти матери, но как будто это будет уже не Песков: на сквозных сюжетах во многом ведь и держится художественная индивидуальность.
Мортальный сюжет присутствует почти в каждом стихотворении: распятая божья коровка, «горы голых тел», могила «мамы», умирающая кошка, «дорога к мёртвым», трагическими смыслами подсвечены образы «райских птиц» и «златой рыбки». Рыбка приплыла по ошибке: герой не достоин чуда, на нём лежит печать вины. Образ золотой рыбки может быть связан и с образом матери: мотив непрощения («И не простила») соотносится с мотивом вины («Я проходил таможню виновато»).
Стихи Пескова пропитаны чувством горечи: жизнь — это череда исчезновений, здесь действует закон вычитания. Герой фиксируется на этих исчезновениях и сам исчезает:
Я проходил таможню виновато,
охранник белобрысый с автоматом,
нахмурившись, смотрел на мой портрет.
Он уже стёрся. Его больше нет.
Ещё одна особенность поэтики Пескова — сочетание детского и страшного, например, в стихотворении «оловянному солдатику…»: эзопов язык, узнаваемые сценарии современности. Нежность и насилие здесь идут рядом, бок о бок, отчего и возникает шокирующий эффект в 4 строфе, которая совершенно неожиданно врывается в «милый» текст про детские игрушки. Этот текст строится на ассоциациях и параллелях: распятая божья коровка — распятый Христос; безымянный светлячок — неизвестный солдат; «война между кузнечиками и саранчой» — «война мышей и лягушек». Вообще Песков очень культуроцентричный поэт. В этой подборке много античности: уже упомянутая «Война мышей и лягушек», Орфей, Ариадна, «деревянный конь» (= Троянский конь), «золотая шерсть» (= золотое руно). Есть явная отсылка к Вольтеру («Счастье — это возможность / копаться в своём саду»), к сказочным сюжетам («райские птицы», «златая рыбка»), присутствует даже фольклорность.
Из архетипических сюжетов можно выделить сюжет о потерянном рае: герой постоянно погружается в воспоминания, держится за них — он как будто бы не выходит из образа ребёнка. Отстранённость и детскость, холодность и уязвимость — на этих противоположных категориях во многом держится поэтика Пескова. Хотелось бы отметить сквозной образ пепла («пепельный снег», «пепельные глаза», «в горле пепел»): мир сгорел, единственный способ спастись — держаться за прошлое, связанное с фигурой матери.
Теперь о технической стороне. Регулярным стихам всё-таки не хватает точности, свойственной верлибрам. Например, уход в неточную рифму выглядит как небрежность, недоработка: «челноки — дни» в стихотворении «Выходит князь во двор и видит белый сад…». Стилистически это стихотворение вообще выбилось из общей канвы — оно написано высоким слогом, в котором для меня лично Песков вообще не узнаваем. Чем меньше у Дмитрия слов в строке, тем удачнее стихотворение, но чем «размашистей» текст, тем больше в нём неточного, даже избыточного, чего совсем нет в верлибрах. В стихотворении «Снова бледные птицы молчат…» рифма «крылья — эскадрилья», хоть и точная, но не выглядит оправданной — скорее, это просто подрифмовка. Можно ещё привести подобные случаи, они в подборке есть, но вывод такой, что авторский голос звучнее в верлибре, чем в регулярном стихе.
Рецензия 5. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Дмитрия Пескова
Уже с первого стихотворения Дмитрий Песков погружает читателя в сон о перевёрнутом детстве. Оловянному солдатику снится «лошадка из спичечных коробков», которой он «нежно» шепчет о том, как именно совершится расправа над «божьей коровкой». Букашки (светлячки, кузнечики, саранча) — расходный материал, как сгоревшие спички.
Сны в стихах Дмитрия Пескова кошмарные, полные пепла («пепельный снег», «в горле пепел», «пепельные глаза собаки») и тоски от разлуки с матерью. Кульминация кошмара — второе стихотворение, где кинематографично, с помощью характерных деталей — вырванные «золотые зубы», горы «голых тел», — сновидчески вторгается во внимание образ концлагеря. Субъектом стихотворения, на мой взгляд, является солдат (или переживший эти страдания ребёнок), которого терзают воспоминания, несмотря на то, что он уже «копается в своём саду». Во сне сад оборачивается адом.
В стихах Песков стремится выразить страх и травму: так, «коровы» убегают из-за пришедшего на могилу, герой же испытывает страх из-за войны (американский флаг ставится на могилах погибших военных), уносящей близких. Даже райские птицы в этом мире не поют, так как и в их горле пепел, а «золотая рыбка» не исполняет желания, а хранит обиду на всё человечество.
Неожиданным в подборке выглядит стихотворение «Один повторял — а почему Моцарт велик?» Сначала произведение кажется попыткой заговорить о толерантности, но к концу становится высказыванием о себе и умирании субличностей, которые создают ненужный конфликт, мешая по-детски творить. «Бесконечный дождь» рифмуется с вылитым на бумагу временем, из которого растут «лучшие симфонии в мире». После смерти внутреннего (во сне-подсознании) конфликта время превращается в непрерывный поток естественной музыки.
Несмотря на то, что поэт обладает своим уникальным голосом, работает с обилием медиумов (кино, фольклор, мировая литература, танец — о последнем я узнал на встрече), дорога этой поэтики, на мой взгляд, лежит через разрешение внутренних противоречий и понимание того, что искусство способно не только показывать кошмарное обличие реальности, но и преображать его.
Рецензия 6. Евгения Риц о подборке стихотворений Дмитрия Пескова
В стихах Дмитрия Пескова поразительно сочетание подчёркнуто детского и подчёркнуто страшного. Данила Давыдов писал о торжестве инфантильной поэтики в начале текущего века, и, видимо, сейчас происходит её превращение, это видно и по другим авторам «Полёта разборов», о которых я писала. Отчасти так происходит, что для молодого автора детский опыт свеж, это его память, не только и не столько событийная, сколько телесная память ощущений: «посланием с небес — крупинка на язык». Но во многом это связано с тем, что сейчас, в очередной момент слома эпох — все мы дети, или скорее подростки, потому что вчера было одно, а сегодня — другое, и мы выламываемся из этого «вчера», и это больно, но мы становимся больше. И у Дмитрия Пескова, который увязывает детское чувство с чувством истории, это видно особенно ясно.
Подборка Дмитрия Пескова, представленная на обсуждение
Дмитрий Песков родился в Москве в 1974 г. С 13 лет проживает за границей (Швейцария; США). Поэзия и проза публиковались в журналах «Новый мир», «Нева», «Новая Юность», «Интерпоэзия», «Пироскаф», «Prosodia», «Лиterraтура», «Формаслов» и т.д., а также в поэтических изданиях на английском языке. Лауреат премии «Эмигрантский вектор» (2024). Полуфиналист «Русской премии» (2024). Лауреат премии MyPrize (2021). Финалист литературной премии им. Анненскогo (2021). Магистр искусств по специальности «Французская литература» Северно-Иллинойского университета; магистр изящных искусств Джаксонвильского университета по специальности «Хореографическое искусство». В настоящее время работает завкафедрой факультета танцев в Сноу Колледже (г. Эфраим, штат Юта, США). Один из редакторов литературного журнала «Четырехлистник».
***
оловянному солдатику
снится лошадка
из спичечных коробков
с длинной
бумажной
гривой
оловянный солдатик гладит
её по спине
нежно шепча
шпилькой распнём божью коровку
на мягкой коре берёзы
и повесим её в углу
рядом с иконкой
безымянного
светлячка
сгоревшего на войне
между кузнечиками
и саранчой
***
В зоне внимания находятся
собаки, солдаты
и бледные люди
с чёрными глазами;
ещё там можно найти
золотые зубы, чемоданы
и стоптанные
ботинки.
В зоне и внимания — ямы, вышки
и пепельный снег.
А у нас хорошо.
У нас тепло.
Спи, моё чадо.
Спи.
Кто лежит, кто висит. Кто горит.
Голые тела. Целые горы голых тел.
Счастье — это возможность
копаться в своём саду.
Мята, чеснок, подсолнухи.
Мама, смотри: горю.
***
Я уходил от мамы,
и мама говорила — это сон,
всего лишь сон, весь этот сор и хлам,
но спящий крепко спит, и нас не видит — там.
Я не был пьяным, но хотел им быть,
а мама продолжала — суть не суть, а нить;
она ведёт, ты помнишь Ариадну? —
туда, где света нет, и так — всегда.
Я проходил таможню виновато,
охранник белобрысый с автоматом,
нахмурившись, смотрел на мой портрет.
Он уже стёрся. Его больше нет.
А мама всё махала мне рукой,
закрытая стеклом и чьей-то шляпой,
я ёжился пред будущей расплатой,
но, помня про Орфея, шел вперёд.
С холодным сердцем и горящим лбом,
Я счастье не нашёл, не стал отцом,
на облако не сел, как Заратустра;
смотрю, где пусто, на дверной проём.
Хочу напиться.
Лучше — быть вдвоём.
Ты, мама, расскажи опять про сон.
Мой самолёт успеет приземлиться.
***
нежно поклониться твоему бугорку
с маленьким американским флагом
нежно сказать
как ты там?
и увидеть коров убегающих
в дождь
напуганных не твоей смертью
а моим приходом на твою могилу
***
райские птицы
стучат в окно
в горле пепел
в зубах зерно
фьють
фьють
***
Рыбка златая ко мне по ошибке
ночью приплыла.
«Ты меня не забыла».
«И не простила», — она отвечает.
Машет всем телом
и медленно тает.
***
деревянный конь
клубок золотой шерсти
трещина в чайной чашке
дорога к мёртвым
вздыхающая простыня неба
умолкнувшие настенные часы
небрежно брошенное
слово
***
Один повторял — a почему Моцарт велик?
Велик — по сравнению с кем?
Вот, например, Шевалье де Сен-Жорж.
Чем он хуже Моцарта?
Ничем, кроме
цвета своей кожи.
Другой утверждал — Моцарт доказывает,
что Бог действительно есть.
Представляешь, он писал всё это
без единой помарки.
Просто сжимал время
и выливал его на бумагу.
А на бумаге росли симфонии.
Лучшие симфонии в мире.
Я метался между этими двумя.
Пока они не угасли.
Один от СПИДА.
Другой от потери памяти.
Если ты болеешь СПИДОМ,
то цвет кожи не меняется.
Но —
белеет язык.
Если ты теряешь память,
то ты уже не старик.
Ты —
ребёнок.
Как Моцарт.
Как Шевалье де Сен-Жорж.
Так — бормочу спросонок
под бесконечный дождь.
***
Выходит князь во двор и видит белый сад,
здесь много лет назад бродили печенеги,
и это будет вновь — река течёт назад,
подвисли терема, что альфы и омеги.
Солдаты на плаву, плоты и челноки;
кораблик из коры с ладони выпадает,
и ты, княжна, ушла, списала чудо в дни
и я тебя списал — так слово умирает.
Посланием с небес — крупинка на язык,
должник пред должником искупит жажду тенью;
кораблик на боку идёт с тобой на стык,
и душно одному в седьмом из поколений.
***
Снова бледные птицы молчат —
то ли снег заморозил крылья,
то ли горло засыпал град.
И не точечно эскадрилья, и под пёрышком —
наугад: что на ум взбредёт, наобум — бом-бом-бом
или бум-бум-бум
Но пуста бумага, пуста,
и слова улетают
с листа.
Мама, дай мне с вареньем блюдце,
непутёвая я голова. Непутёвый ты,
непутёвый. Навсегда застывает.
Зима.
***
Пепельные глаза усталой собаки.
Слабое мурлыканье умирающей кошки.
И твоё лёгкое сердце: тук, тук, тук.
Мама, смотри:
сорока сидит под елью
и перьями ловит сны
Почти как в детстве —
качели взлетели — лети же,
лети и ты
