29 октября 2023 года в «Книжном в «Клубе» состоялась в очном формате 93-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи на обсуждение представили Надя Делаланд и Андрей Нитченко; разбирали Ольга Балла, Светлана Богданова, Валерия Исмиева, Александр Марков, Данил Файзов. Вели мероприятие Борис Кутенков и Григорий Батрынча.
Представляем подборку стихотворений Нади Делаланд и рецензии Валерии Исмиевой, Ольги Балла, Евгении Риц, Светланы Богдановой, Александра Маркова и Данила Файзова о ней.
Обсуждение Андрея Нитченко читайте в этом же номере «Формаслова».
Видео смотрите в группе мероприятия.
Рецензия 1. Валерия Исмиева о подборке стихотворений Нади Делаланд
Всегда читаю стихи Нади Делаланд с интересом и ожиданием, которое ни разу меня не обмануло. Не устаю удивляться, как Наде удаётся, не уклоняясь со своего пути, всякий раз по-новому сказать о главном — о драгоценности жизни, о радостном чуде любви к каждому проявлению живого, наделённого немыслимой витальностью и почти всегда беззащитного — если не перед миром, то просто под взглядом Другого; и ты, этот другой, ищешь способ не нарушить хрупкие мембраны жизни, вслушаться в их дрожь и сердцебиение. Так беременная женщина прислушивается к нежному шевеленью плода с тихим свеченьем радости — и к этому свеченью не без зависти присматриваются поэты и философы, пытаясь поймать его лучи, — Заболоцкий, Мандельштам, Бергсон, Хайдеггер…
Поэт Надя Делаланд — не титанида, а христианский лирик, и это бесспорная ценность: мы почти отвыкли от такого чувства, как благоговение, которое, может быть, и вовсе невозможно без веры. При этом Наде удаётся передать это редкое состояние души с помощью интонаций, последовательности деталей непритязательной реальности и, конечно, с помощью музыкальной просодии, а не каких-либо удобных отсылок к привычным символам. Удаётся то, чего вообще-то хотелось бы достичь многим, но что на практике так трудно достижимо: превратить в силу свою человеческую, женскую слабость, не впав в сентиментальность, позволить высказыванию звучать почти детским голоском и при этом работать над каждым словом и строем речи движениями опытного мастера. Постмодернизм, так прочно проникший в сознание многих пишущих, не востребован этим автором ни как стратегия, ни как приём, потому что в нём у Нади нет необходимости, как не возникает она у Дега или Ван Эйков, — лучистый мир и магия макродетали наполняются светом зрачка любящего глаза, а значит, многомерностью, а не извлечением отдельных нитей и жил.
Хочу подчеркнуть: мы имеем дело с отнюдь не наивным автором, и для меня структура Надиной подборки — тому одно из самых убедительных подтверждений. Восемь стихотворений составляют продуманный и вместе с тем воздушный метатекст, смысл которого, на мой взгляд, — проникновение в мир Благодати Творца жизни и этапы рецепции этого чуда, сонастройка с ним.
Так, первое стихотворение («Вот погляди — где заворачивается листок…») — это переживание единства с крохотной живой каплей, листок, в который завернулась гусеница, — это ведь и свиток жизни, в который вписаны имена всех живущих. Игру света в такой крохе легко погасить, но чудо уже случилось: слово высветило изнутри каплю материи — и мы, читатели, глазами этой капли посмотрели на мир.
Во втором («Господи я твоё животное…») — мольба-обращение, в которой слышатся и отзвуки мандельштамовского архетипа, соединение христианского символа и современной иронии, которая плавится в радости надежды: в ней же все жизни — животные — едины, включая человека (общественное животное, которое обитает в среде своих неразумных желаний, как в супермаркете).
Третье стихотворение («Митя? Алёша? Серёжа? Валера?»), по видимости, о том же, о чём и первое, но здесь не только сродство с живым: мёртвый жук в одном кармане с игрушкой одушевлён так же, как и эта игрушка, в памяти ребёнка, ещё не наученного, что игрушка — это не подлинное, а жук — всего лишь насекомое. Мир взрослых прервал ниточки первого детского чувства, и время отрезало память об имени. Недостоверных имён много, но достоверно умерший жук один, хотя он крохотный и безымянный. Вот так, словно бы случайно, получилась поэма с философским подтекстом и сложной апорией.
В четвёртом стихотворении «там капает вода вывязывая шнур…» звукопись настолько хороша, что хочется просто слушать, наблюдая, как музыка и свечение женского образа переливаются друг в друга. Можно, конечно, попутно вспомнить и о Рильке; об экзистенциальном переживании себя, человека как просвета бытия, особенно в том месте, где на «молочном свеченье» перехватывает у автора дыхание («молочное свече / — нье»), чтобы в тишине стало слышно, как соединились дыхания Хайдеггера, Мандельштама и Пастернака.
Пятое стихотворение («иногда так случается — вдруг человек…») — словно бы разворачивает дефис предыдущего в длинное тире, на другом конце которого перехват дыхания от сознания невыносимо драгоценного Другого приближает тебя к смерти, и не произнесённое слово — «любовь» — становится, как невидимая нота Баха, замковым камнем всей этой неуловимой, но такой достоверной конструкции.
Шестое стихотворение («мы лежали сквозные открытые рты…») кажется уже сплошь чудом, воздушным мостом туда, где душа обретает свойства бабочки, освободившейся от куколки, и уже и самой бабочки не видно, только вибрация воздуха и какой-то струны внутри («по цветам лёгкой дрожью взлетит улетит / и как хочешь тогда понимай»).
Предпоследнее, седьмое стихотворение («так облачно что божья благодать…») отличается графикой от всех остальных: трёхстрочия с характерной рифмовкой, конечно же, напоминают о Дантовых катренах, которыми была написана «Комедия», при сопоставлении же и по содержанию отсылают не столько даже к её («Комедии») третьей части (райской), но к «Vita Nuova»: «сквозным ртам» шестого стихотворения здесь уже на смену — сквозной воздух. Мембрана между мирами магией слова сделалась столь проницаема, что можно «сквозь точку на ту сторону себя» пройти и соединиться со своей высшей эйдетической природой, в которую так явственно открылось окно.
Последнее стихотворение — единственное, которому дано имя. Имя знаковое — «Рождество». Здесь и христианская радость, и полнота воплощения замысла рожденья новой — поэзии? жизни? чуда? — и нового осмысления произошедшего, данная через тактильность Слова, его «густую радость» и «телесность», что в христианском смысле, конечно, связывается с Рождеством Спасителя.
Таким образом, маленький цикл Нади — это своего рода образ христианского гнозиса-восхождения от природного, наземного, проявленного — ко всё более тонким энергиям, где в разреженном воздухе лишь сонастроенное сознание может уловить творящуюся мистерию, которую завершает новый аккорд в физическом мире. Надя нам подарила маленькое чудо, и остаётся только разделить с ней и со всеми читателями радость воплощённого Слова.
Рецензия 2. Ольга Балла о подборке стихотворений Нади Делаланд
Мне кажется, что у ныне обсуждаемых Андрея Нитченко и Нади Делаланд есть нечто общее — в том, что я про себя называю поэтическими установками в, так сказать, текстопорождающей позиции: чуткое внимание к осязаемой поверхности мира и постоянное чувство того, что сквозь эту поверхность просвечивает нечто более глубокое, чем она, что всё сущее об этом глубоком на свой лад свидетельствует и уже поэтому драгоценно и значительно — вплоть до самого мелкого (у Делаланд такова, например, гусеница в первом же стихотворении из представленных). Только у Делаланд, пожалуй, женский вариант той же позиции — со всеми особенностями этого варианта. То есть — без (необходимой для Нитченко) дистанции, напротив: заботливая нежность ко всему сущему, чувство хрупкости живого, сочувствие и соучастие к нему (та же гусеница «дышит, дышит, совсем, как я, / если её напугать, то вздрогнет, закроет рот / и умрёт», и вообще она по существу человек: «пульсирующий висок, / тонкие веки и приоткрытый рот»).
Сама жизнь, жизнь в целом, для неё «ребёнок» (и даже «щенок котёнок воробей»), которого «не изменить» и «нельзя корить». Максимально великодушная позиция. (И если говорить о ведущем чувстве, стоящем за всеми текстами Делаланд, это, пожалуй, чувство безусловной ценности жизни — в её подробном чувственном облике. Интересно, что даже в стихотворении «Рождество», имеющем вроде бы религиозный христианский смысл, выговаривается именно «телесность Слова», и вообще всё происходящее выговаривается именно с телесной его стороны: «Ресницы, влажный лоб, рука, / сжимающая воздух, / слепая радость молока…». Чистое торжество витальности.)
(Поэтическое) «Я» у Делаланд — в отличие от прозрачного, отстраняющегося, устраняющегося «я» Нитченко — активное (даже в своём самоумалении («Господи я твоё животное / овча») и смирении). А одно из представленных здесь стихотворений — почти молитва или даже совсем она, разве что неканоническая — прямой разговор с Собеседником, — и вот Собеседнику повествовательница говорит как бы смиренно: «потерпи мою глупость и леность», но настаивая на Его внимании к себе — и в конечном счёте настаивая на себе, это самоумаление — разновидность самоутверждения: «не отходи от меня / пожалуйста жди / держи меня за руку / держи держи / или за шкирку / за шарфик за воротник / полезу в розетку / шлёпни но не коротни».
У лирического субъекта этих стихов совершенно чувственные отношения с миром. Это как раз полная противоположность созерцанию и дистанции: телесное взаимодействие с ним, почти слияние: «я чувствую рассвет и прямо у дверей / рожаю первый луч» (повествовательница делает то, что обычно делает сам мир, — пуще того: делает этот мир собой, собственным телом), почти-отождествление: «…и ко мне / подходит жизнь и мы / похожи / мы / похожи».
У поэтического субъекта Делаланд несомненна тяга к растворению в мире, и сильная (особенно, как и следует ожидать, в ситуации любовного взаимодействия: «мы лежали сквозные открытые рты / повернув на открытые рты / и тогда сквозь меня прорастали цветы <…> наши корни сплетались…»).
Но с другой стороны, как, может быть, ни удивительно, Делаланд на самом деле — жёсткий аналитик (и, может быть, именно поэтому может позволить своему лирическому субъекту такое самозабвенное растворение). Этот жёсткий аналитизм блестяще демонстрирует, например, стихотворение «иногда так случается — вдруг человек…»; оно — как раз о такой ситуации, которая предполагает максимальную волю к самозабвению и растворению: на совсем небольшом пространстве тут моделируются структуры входа человека в любовное очарование — и выхода из него. Тут именно обнажение структур.
Рецензия 3. Светлана Богданова о подборке стихотворений Нади Делаланд
Меня всегда завораживает, когда критики «Полёта разборов» предлагают свои подборки для обсуждения. Потому что, пожалуй, все критики здесь, кроме меня (и я не кривлю душой, когда это утверждаю), — состоявшиеся, сильные поэты. Неудивительно, что первое стихотворение подборки Нади Делаланд я узнала: я уже его читала и, возможно, даже слышала в исполнении автора. И это узнавание стало для меня вхождением в подборку, большинство стихов которой, кажется, я и не читала ранее, и не слышала.
Итак, «Вот погляди — где заворачивается листок…» — стихотворение совершенно японское, душа хокку в европейском поэтическом теле, — начало подборки, и оно, пожалуй, про смерть — именно в таком, восточном понимании, где смерть — продолжение жизни, и кольцевая композиция стихотворения это лишь подчёркивает. Стихотворение начинается с:
Вот погляди — где заворачивается листок
дремлет гусеница (пульсирующий висок,
тонкие веки и приоткрытый рот),
спит, живёт…
— а заканчивается схожей рифмой «листок-водосток» и рассуждениями о бесконечности жизни, несмотря на смерть:
Мать любит дочь, форель разбивает лёд,
жизнь потихоньку движется и жуёт,
дворник в наушниках смёл из угла листок
в водосток.
Последнее стихотворение подборки словно бы утверждает и её, подборки, композицию, и единство, и то, что жизнь бесконечна. Недаром оно называется «Рождество», и здесь, конечно, можно говорить не только о рождении, не о празднике, не о религиозном событии, но и о литературной преемственности. Истинным певцом Рождества был Бродский, и единственное имя, которое упоминает в своем стихотворении Надя Делаланд, это «Иосиф». По-моему, это почти что манифест, почти что прокламация и, конечно, гимн литературе — как единственной, наверное, форме жизни для человека пишущего.
Ну вот и всё, мы не одни,
смотри, Иосиф…
(Кто это говорит? Мария? Или лирическая героиня Нади?)
на разлетающийся нимб
вокруг волос их,
(Их — значит, это говорит не Мария, ведь они, с нимбами, — это Мария и младенец).
молчи и веселись, плотва.
мычи, корова,
густую радость Рождества,
телесность Слова.
Указание на Бродского здесь читается и в почти что ахматовском «Слове» с заглавной буквы (помните? «Но мы сохраним тебя, русская речь, / Великое русское слово…»).
Итак, теперь нам понятно, в каком крепком символическом кольце оказалась эта подборка, но что внутри? А внутри — разговор с Богом, отчасти напоминающий строчковское «Я говорю, устал, устал…», и если у Строчкова Бог учит лирического героя летать — через силу, через боль, через неверие, — то у Нади Делаланд Бог оказывается кем-то действительно любящим, принимающим, и то, что у лирической героини выражается в смирении, —
Господи я твоё животное
овча
— то у Творца становится приятием, во всяком случае, лирическая героиня ожидает этого приятия, приятия (овчи) и принятия (человеческой души?):
и когда я тебя увижу выйдя на яркий свет
кинусь к тебе навстречу жмурясь и хохоча
ткнуть в тебя лбом как мой кот мол привет привет
привет ты мне скажешь привет овча
В стихах Нади Делаланд действительно очень много любви, и любовь эта трогательная, почти что детская (кстати, мотив детства, детского в стихах Нади — давний, я помню еще её выступления на мероприятиях Людмилы Вязмитиновой в ЦДЛ, и тогда я это отметила). Возможно, в этой детскости зашита и риторика — маленького (как гусеницу) полюбить легче, его жальче, он вызывает умиление.
жизнь радостна её нельзя корить
она ребёнок и не изменить
прыжков и беготни и хохотанья
она щенок котёнок воробей
она жива и разве что убей
её замолкнет стихнет перестанет
(«так облачно что божья благодать…»)
Но — не жалейте. Потому что в этой детскости чувствуется также невероятный ресурс, это опора, на которую можно облокачиваться бесконечно, её невозможно уничтожить.
на той ли я стояла стороне
с той стороны окна скользят по мне
её лучи живые
(«так облачно что божья благодать…»)
Пока я изучала подборку, я обнаружила пути, которыми ходила когда-то и я, изучая поэзию, или так, во всяком случае, мне показалось. Я увидела следы московского концептуализма (в стихотворении «иногда так случается вдруг человек…»):
и ты бьёшь себя по рукам
чтобы есть поменьше
дышать пореже
но совсем перестать ты уже не можешь
то есть можешь конечно
конечно можешь
Здесь сквозят и Пригов с его ритмическими сбоями, и Рубинштейн с его экспериментами над бытовыми клише, под которыми кроется бездна смысла и удивительная — прошу прощения за оксюморон — духоподъёмная горечь.
Но были и стихи совершенно, на мой взгляд, гениальные, которые казались мне тестами на понимание. Знаете, бывают такие — их любят публиковать в соцсетях, — когда предлагается текст, написанный одними согласными, и при быстром прочтении нехватку их почти не замечаешь?.. Нечто подобное я услышала и в стихах Нади Делаланд, и мне странным образом вспомнились стихи Алексея Хвостенко. Очевидно, некая инверсность и некая недоговорённость, недопроговорённость фраз — почти незаметная при, опять же, беглом чтении, — становится удивительным метафорическим рисунком при вчитывании.
Наши корни сплетались и в небе реки
рифмовались качались рекли
улыбнись лепестками одни уголки
облаками сквозь корни текли
И далее — совершенно хвостенковская интонация:
боль прозрачна и солнечна и на просвет
как поднять так и в сущности нет
ни печалей ни бед ни печалей ни бед
ни качелей печалей ни бед
И стихотворение «мы лежали сквозные открытые рты…» завершается очередным «тестом»: «и как хочешь тогда понимай».
Напомню фрагмент из хвостенковского «И ночь, и день…»:
Всегда легко,
Всегда легка,
Давным-давно, всегда.
И здесь светло,
И там светла,
Светла и далека.
И никогда никто-никто
Не будет никогда.
Ну и ещё одно стихотворение, которое я уже читала когда-то, «там капает вода вывязывая шнур…», — пожалуй, одно из любимых стихотворений подборки, и в нём — при всей текучести и плавности образов, при столь же текучем и плавном ямбе (кажется, это произведение было написано автором на одном дыхании), есть удивительная строчка, которая заставляет задуматься, она словно бы хочет, чтобы её перечитывали:
она легко поёт и ничего не плачет
Не плачет — ничего. А поёт — легко. Кажется, это именно то, что можно сказать о поэзии Нади Делаланд. На мой взгляд, одного из самых сильных поэтов эпохи.
Рецензия 4. Евгения Риц о подборке стихотворений Нади Делаланд
Из прежних стихов Нади Делаланд мне больше всего запомнился момент, где — я могу быть неточной, а интернет искать не желает, — «каждое дыхание становится холотропным». («Ты идёшь на кухню, пьёшь воду и шумно дышишь, / находя дыханье вполне, г. Грофф, холотропным». См. здесь: https://polutona.ru/?show=1001362&ysclid=lpbz83n7x0596000670. – Прим. ред.). И новая подборка тоже открывается этим расширяющим мир дыханием — очень живым, рождающим и рождающимся: мир жив, пока дышит не уснувшая в декабре гусеница, зародыш бабочки. И дыхание этого мира, живое и животное, — любовь. И лирический герой — овча, недоагнец, капризный ребёнок, которому мироздание всё заранее простило, потому что сам он всей своей обычной человеческой жизнью — жертва во имя спасения и прощения. Это очень религиозные, точнее, может быть, духовные и одновременно очень мирские стихи, в которых всякое дыхание произносит хвалу; любовь — в равной степени свет и воздух и совершенно осязаемые вода и пища; поцелуй с открытым ртом превращается в дыхание-молитву этим открытым ртом.
Рецензия 5. Александр Марков о подборке стихотворений Нади Делаланд
Подборка Нади Делаланд находит не столько новые оттенки чувства, сколько новые навыки артикуляции. Это избыточная поэзия, но не в том смысле, в каком мы привыкли к стихам Нади, как к открытым, чувственным, погружённым в тайну слова, что позволяет забыть даже о смертном времени. Здесь появляется новая избыточность: песенность, позволяющая всем стать в чём-то поэтами. Это песенность испуга и радости; та, что позволяет искренне отнестись к противоречивым эмоциям, которые мы испытываем в течение дня.
Первое стихотворение — как раз образцовое как песенное: это стихотворение не о гусенице, а о зимовке, когда все звуки становятся тонкими, листья хрустят. Лёд оказывается везде, и само время в чём-то умирает с листом, сметённым дворником. Где в песне обычно звучит голос расставания, в этих стихах звучит голос расстояния: расстояние для зрения, для слуха, для телесного переживания. Только чуть смутило «совсем, как я» — это детское, не для такой продуманной элегии. Если маленькая гусеница так трогает, то явно не мерой сходства, а чем-то ещё более трепетным, что даже не можешь сказать, что это как-то даже за моей спиной, более «я», чем моё настоящее «я». Как-то надо передать это переживание неведомого себя за спиной, чтобы не свести всё к детским фигурам, серьёзным, но локальным в поэзии.
Второе стихотворение — францисканское обращение к телу-ослу. Как раз здесь идеально построен драматический диалог, но только в двойном «держи держи» без артикуляции не будет считано «поддержи» или «удержи от зла», а только перформативный призыв «держи его».
Третье, любовное воспоминание и одновременно причитание, чарует образом проволочного колечка. Здесь и боль, и слава, и оправдание всех образов и подробностей. Разве что инверсия «ровно его забирала» не воспринимается как принадлежность устной или письменной речи, а разве что как поддержание ритма.
Стихотворение «там капает вода вывязывая шнур…» очень сильное, вероятно, самое сильное в подборке. Вероятно, его отгадка — в постоянном присутствии «я» и в постоянном дрейфе от переживания к оценке, причём оценке справедливой: ради чего надо поддерживать очаг, ради чего петь. Здесь оценка выставляется заслуженно и поощрительно. Немного искусственно только в конце выглядит эта отгадка отгадки — может быть, оставить одно «мы похожи», но курсивом?
В следующем стихотворении «невыносимо дорог» звучит не патетико-лирически, а чуть по-бытовому, «не выношу я уже ничего». А ведь дальше следует преображение быта во внимание, «дышать пореже». Тогда и «невыносимо дорог» надо преобразить не просто в «можешь», а в какое-то безличное «возможно», «да будет возможно».
Стихотворение «Мы лежали сквозные открытые рты…» — любовная лирика с совершенно образцовым финалом, где действительно восхождение к небесам не захватывает слишком сильно, а оставляет поле для настоящего убедительного удивления. Только «в сущности», одновременно философское и бытовое-жаргонное, нарушает это солнечное качание всего стихотворения, которое очень хочется перечитывать.
Стихотворение предпоследнее сильно строкой «На той ли я стояла стороне» — как раз пример того, как строка без образов, без метафор бросает свет на всё стихотворение сильнее, чем это сделали бы образы и метафоры. Здесь пение уже звучит во весь голос.
Финальное, рождественское стихотворение — колядка, несколько стилизованная, где при этом образ молока становится осевым, как предельный избыток, избыток как таковой. Мы переходим от избытка простой радости к избытку другой, воплотившейся радости. Это уже богословское переименование, это уже молоко жизни вечной. Ради такого внимания и надо писать стихи.
Рецензия 6. Данил Файзов о подборке стихотворений Нади Делаланд
Мне показалось довольно любопытным, что, если единицей текста у Андрея Нитченко скорее выступает лексема, то тут всё-таки больше фонема, на первое место выходит определённая звукопись, внимание к ней. Это немаловажно, потому что обогащает текст, и для меня это крайне интересно.
Давайте я сначала пройду по «блохам» в тексте. Почему нет знака препинания после первой строки в первом стихотворении («Вот погляди — где заворачивается листок»)? Это либо опечатка, либо, в принципе, возможно, такое прочтение: «Листок дремлет». Задумано ли это? Если так задумано, то я снимаю шляпу.
Н. Д.: Это не опечатка. Здесь всё по правилам.
Д. Ф.: Ладно. Хотя, в принципе, интересно прочитать строку двояко, в итоге получается, что не только листок заворачивается, но и дремлет, без знака, и это приём вполне себе вменяемый.
Я не понимаю, зачем тут проплывает Михаил Кузмин, который иначе в тексте вроде не фигурирует, но, может, я некие отсылки не ловлю, прошу простить. И в этом же стихотворении тоже стыком – «листок / водосток», подряд взрывная «к» и два «в», к-в, это, простите, звучит не очень… Можно это обыгрывать, можно. Причём это не очень сложные вещи. Это не является какой-то сверхпроблемой, и всё это можно засчитать за придирку, не более.
С «Овча» у меня очень сложная история, потому что я очень хорошо понимаю, что Надя хотела сказать. И это очень здорово, что у нас дреды (обращая внимание на внешний облик автора. — Прим. ред.), — мы кучерявые, мы овечки божьи и всё прочее, и это очень нежно и трогательно. Но мы должны понимать, что производное от «овча» — другое слово, лексически однокоренное, — это овчарка, пасущая и т.д. И когда человек читает это стихотворение, сразу появляется двойственность, это слова именно дихотомические. Если овча — это нежное, кучерявое, пушистое, то, что даёт нам шерсть, из которой связан наш свитер, то овчарка — это злобное, кусающее, и она гоняет этих овча, как надо, потому что это сущность её. Это немножко снижает пафос стихотворения, даже не снижает, а меняет пафос стихотворения и выводит его в несколько кривую плоскость, которая меня немножко расстраивает.
Замечательное стихотворение «там капает вода вывязывая шнур…» Потрясающие первые два стиха. Просто блестящие, к которым совершенно не нужны «цветущие фонари». Может, нужны какие-то другие, потому что прозрачность, которая описывается в первых двух строках, не требует цвета и цветения. Тут немножко иное. «рожает первый луч он девочка и мальчик» — тоже, на самом деле, классно.
Но «небо реки» в другом стихотворении — это, извините, «вестник вести» и т. д., ну просто бешеный трюизм, не стоит, надо с этим как-то иначе.
И совершенно восхитительный финал «Рождества», где:
молчи и веселись, плотва,
мычи, корова,
густую радость Рождества,
телесность Слова.
«Мычи» здесь дано в качестве проявления речи, то есть «молви, безъязыкий», это всё очень круто, и «Рождество» — это совершенно прекрасный текст, который хорошо сделан, к которому у меня нет претензий. В принципе, у меня претензий нет к подборке глобально, это очень круто. Но если говорить в целом — у нас сегодня выступают два автора, сравниваешь вольно или невольно, — в отличие от Андрея Нитченко, это поэзия наблюдения, взгляда и как раз катарсиса, который есть. Ощущение того, что он реально есть, что вот оно, счастье, оно реально тут, и мы с ним каким-то образом можем находиться в одном времени, в одном пространстве, – это здорово и полезно, и возникает такой психотерапевтический эффект от стихов. Но эти стихи могли быть написаны в 2020-м, 2010-м или 2030-м году. В них есть, в некотором смысле, может быть, то, что лично болит у Нади Делаланд, но в них нет того, что болит вообще.
Борис Кутенков: А что такое, Данил, «болит вообще»? Хотелось бы пояснения, я, правда, не понимаю.
Д. Ф.: Они вневременные, но «болит вообще» можно говорить только об одной принципиальной вещи — о том, что мы смертны, и всё. Но основная такая история, вне зависимости от того, к какой религиозной конфессии мы принадлежим, — эти стихи радуются и болят вообще о том, что в каком-то смысле вчера происходило или будет происходить, они не до конца здесь, скажем так. Мне этого «здесь и сейчас» не хватает. Мне не хватает в этих стихах времени сейчас, то есть именно из сейчас, из опыта моего лично. Грубо говоря, я хочу понять, каким образом я буду понимать этот мир, именно из сегодня. Я вижу стихи, которые могут быть написаны через двадцать лет, очень хорошие, но они не прибавят ничего к моему опыту понимания ужаса этого мира сейчас, нынешнего, сегодняшнего. И в этом смысле они меня чуть-чуть печалят в силу того, что они же классные, а чего мне не хватает, я пытаюсь это каким-то образом сформулировать. Они вневременные, но слово «вневременные» я употребляю безоценочно, Данте ведь писал, писал хорошо, Шекспир тоже писал классные сонеты. А я живу сегодня и читаю стихи современного поэта, который живёт здесь, сегодня и сейчас. Но этого «сейчас» в них совершенно нет.
Это предельно тонкая история — писать о современности не публицистично. И это сверхзадача.
Реплика из зала: Может, читательская сверхзадача — найти отголоски текущего момента в том, что автор написал?
Д. Ф.: Во-первых, я могу быть не столь квалифицированным читателем, чтобы прочесть это в этих стихах, это вполне возможно.
Подборка стихотворений Нади Делаланд, предложенных на обсуждение
Надя Делаланд — кандидат филологических наук, куратор арт-центра «Делаландия». Родилась в г. Ростове-на-Дону, живёт в Москве. Преподавала в ЮФУ, окончила докторантуру Санкт-Петербургского госуниверситета. Публиковалась в журналах «Арион», «Дружба народов», «Звезда», «Нева», «Волга», «Новая юность», «Литературная учёба», «Вопросы литературы» и др. Стихи переведены на английский, итальянский, испанский, немецкий, эстонский и армянский языки. Автор нескольких книг стихотворений, прозы и драматургии.
***
Вот погляди — где заворачивается листок
дремлет гусеница (пульсирующий висок,
тонкие веки и приоткрытый рот),
спит, живёт.
Да, она маленькая, ма-лень-ка-я,
но она дышит, дышит, совсем, как я,
если её напугать, то вздрогнет, закроет рот
и умрёт.
Это декабрь, гусеница. Жизнь — гололёд в песке,
лучше не выходить, лучше спать в листке,
в свитке осеннего ветра, в углу двора,
всё, как вчера.
Мать любит дочь, форель разбивает лёд,
жизнь потихоньку движется и жуёт,
дворник в наушниках смёл из угла листок
в водосток.
***
Господи я твоё животное
овча
не холодна и не горяча
не остави меня
не отврати
потерпи
потерпи мою глупость и леность
моё «купи»
на полу супермаркета
моё несмешное «дай»
побудь со мной рядом
всегда всегда
не отходи от меня
пожалуйста жди
держи меня за руку
держи держи
или за шкирку
за шарфик за воротник
полезу в розетку
шлёпни но не коротни
и когда я тебя увижу выйдя на яркий свет
кинусь к тебе навстречу жмурясь и хохоча
ткнусь в тебя лбом как мой кот мол привет привет
привет ты мне скажешь привет овча
***
Митя? Алёша? Серёжа? Валера?
я целовала его за верандой
папа его был пожарным а мама
ровно его забирала в шесть тридцать
он подарил мне жука уже мёртвый
жук был спокоен в кармане с утёнком
жук был в кармане с каштаном и жёлтой
проволокой чтобы сделать колечко
если б меня не забрали внезапно
не увезли бы на чёрное море
а в сентябре не отдали бы в школу
мы и сейчас может быть были вместе
Митя Алёша Серёжа Валера
***
там капает вода вывязывая шнур
дрожащего стекла стекающего света
и женщина во тьме нагая от кутюр
разводит в очаге дыхание и лето
в её ресницах след цветущих фонарей
она легко поёт и ничего не плачет
я чувствую рассвет и прямо у дверей
рожаю первый луч он девочка и мальчик
ты чувствуешь рассвет как будто в глубине
молочное свече — нье и ещё на коже
и пахнет молоком и снегом и ко мне
подходит жизнь и мы
похожи
мы
похожи
***
иногда так случается — вдруг человек
становится тебе невыносимо дорог
каждый день тебе его мало
он свет и воздух
вода и пища
и ты бьёшь себя по рукам
чтобы есть поменьше
дышать пореже
но совсем перестать ты уже не можешь
то есть можешь конечно
конечно можешь
***
мы лежали сквозные открытые рты
повернув на открытые рты
и тогда сквозь меня прорастали цветы
тихий лоб протолкнув и застыв
наши корни сплетались и в небе реки
рифмовались качались рекли
улыбнись лепестками одни уголки
облаками сквозь корни текли
боль прозрачна и солнечна и на просвет
как поднять так и в сущности нет
ни печалей ни бед ни печалей ни бед
ни качелей печалей ни бед
укачает когда и глаза позакрыв
по-младенчески спящая май
по цветам лёгкой дрожью взлетит улетит
и как хочешь тогда понимай
***
так облачно что божья благодать
течёт сквозь воздух и не угадать
куда как прорастёт её мицелий
сияющий но я стою в окне
и вижу снизу видно же по мне
рой всполохов протанцевавший к цели
жизнь радостна её нельзя корить
она ребёнок и не изменить
прыжков и беготни и хохотанья
она щенок котёнок воробей
она жива и разве что убей
её замолкнет стихнет перестанет
сквозь точку на ту сторону себя
протиснется и снова зарябят
запутанные нити световые
на той ли я стояла стороне
с той стороны окна скользят по мне
её лучи живые
РОЖДЕСТВО
Ресницы, влажный лоб, рука,
сжимающая воздух,
слепая радость молока,
его серьёзность.
Ну вот и всё, мы не одни,
смотри, Иосиф,
на разлетающийся нимб
вокруг волос их,
молчи и веселись, плотва,
мычи, корова,
густую радость Рождества,
телесность Слова.
