Короткие рассказы Владимира Гуги вмещают многое. Необычные сюжеты, неожиданные развязки, яркий язык, объемно выписанные персонажи. Есть немного мистики, но не больше, чем в нашей действительности, это та необходимая добавка, которая не дает жизни совсем загустеть, свернуться и засохнуть. Разве что кто-то наблюдает за нами из-за стекла электросчетчика, строго так, но иногда он же и приходит на помощь. Или, что совсем уж неожиданно, управляют нашей жизнедеятельностью люди в серых одеждах. А еще происходят удивительные истории с близнецами, с ними всегда все непонятно… Ждешь будто бы предсказуемого финала, а его нет, вернее, он появляется, но немного сбоку. Все как в жизни, где сюжету безразличны персонажи. Ну, всякое может случиться. «Так бывает…»
Михаил Квадратов
Владимир Гуга окончил музыкальное училище им. С.С. Прокофьева и Литературный институт им. А.М. Горького. Сменил несколько десятков профессий и мест работы. В данный момент трудится копирайтером. Автор публицистической книги «Фаина Раневская. Великая и непредсказуемая» М.: Эксмо, 2016; сборников рассказов «Мама нас точно убьет» М.: Лиterraтура, 2019, «Путь пса» М.: Русский Гулливер, 2022. Публикации прозы в изданиях: «Огонек», «Дружба народов», «Юность», «Волга», «Журнал Бориса Стругацкого “Полдень XXI век”», «Этажи», «Формаслов», «Топос», «Лиterraтура», «Литературная газета», «Контекст Nona», «Химия и жизнь»; в тематических сборниках художественной прозы (АСТ, Астрель-СПБ, Эксмо, Рипол-Классик).
Владимир Гуга // Голое окно
Плюш и бархат
Вчера мне вручали премию. Церемония проходила в здании одного знаменитого творческого союза, куда я явился с легкого бодуна. Статуэтку и конверт передавал председатель жюри — важный седобородый литератор в элегантном пиджаке. Почему выбрали меня, корреспондента занюханного издания, явившегося делать репортаж о мероприятии, осталось непонятным. Никаких работ на конкурс я не отправлял. На мероприятие я пришел выполнить редакционное задание и пофуршетиться: накануне редактор поручил мне сделать материал на разворот (приблизительно 10 000 знаков с пробелами), с фотографиями, лидом и тремя врезами.
«Может, кто-то распорядился моим творчеством втихаря? — гадал я. — Но кто? Выходит, я должен делать репортаж про себя самого и как-то умудриться себя же сфотографировать?».
Знаете, рецензии на свои сочинения мне писать приходилось, но репортажи о своих приключениях я еще не делал. Но, как говорится, век живи — век учись.
Под вялые аплодисменты я выкарабкался на сцену для получения премии «За вклад в». Вручая награду, важный литератор пожелал, чтобы я не останавливался на достигнутом и продолжал свое творческое развитие так же успешно, как начал его.
— Блестящий дебют! — добавил он. — Лично я был обеими руками за вас, Владимир!
Зал снова неохотно зааплодировал. Редкие хлопки увязли в мягких волокнах бордовых кресел, малинового занавеса, красных ковровых дорожек, темно-зеленого сукна на столе президиума.
«Хорош дебют, — подумал я, — в пятьдесят. Но все равно приятно. Хотелось бы, конечно, понять, за что меня все-таки наградили. Хотя какая разница?»
Во время вручения я почему-то вцепился взглядом в коричневый пиджак председателя, мягкий ворсистый материал которого напомнил мне твид. Хотя, что такое твид, я понятия не имел и до сих пор не имею. Просто решил, что это — твид и всё.
Я алчно схватил конверт и вернулся на свое место, не веря в счастье, свалившееся на неопохмелившуюся голову.
Как я не старался сдержать любопытство, оно все-таки заставило меня заглянуть в конверт прямо в зале. Ёп! В нем лежала столь внушительная сумма, что я от восторга матерно ругнулся. Сидящие рядом творческие работники недовольно на меня зыркнули: мало того, что награда досталась неизвестному выскочке, так еще и хулигану.
Спрятав поглубже заветный конверт, я продолжил репортажную съемку, хотя рабочий настрой, знамо дело, моментально улетучился. Какая уж тут работа?
В видоискателе моего фотоаппарата снова появился председатель в твидовом пиджаке. Вид у него был крайне озабоченный. За его спиной свисали тяжелые складки бархатного занавеса. Темно-вишневые портьеры надежно закрывали огромные окна, не давая шанса даже самому юркому лучику солнца проникнуть в зал. Малиновый плюш на спинках кресел зиял плешами, точно так же, как и головы расположившихся в зале творческих работников.
«Наверное здесь идеально проходят прощания с литературными покойниками, — подумал я. — Гроб на этой сцене смотрится гораздо гармоничнее, чем стол».
— К сожалению, — вдруг сказал седобородый, — произошла небольшая накладка. Премии «За вклад в» удостоен не Владимир, а другой человек, имя которого мы объявим чуть позже.
Плюшевые ряды облегченно вздохнули. Бархатный занавес радостно колыхнулся.
— Оргкомитет приносит вам, Владимир, свои искренние извинения. Это чисто техническое недоразумение. Бывает, знаете ли. Желаем вам большого успеха.
Человек в элегантном пиджаке на секунду замялся и неуверенно добавил:
— У вас еще все впереди…
Ко мне подошел парень в костюме — представитель оргкомитета. Я протянул ему распечатанный конверт и статуэтку. Служащий на всякий случай пересчитал денежное вознаграждение.
Да, счастье было недолгим. Только я стал героем собственного репортажа, и хоп! — снова ничтожество. Конечно, мне стоило тут же уйти из плюшевого зала. Но мой уход с церемонии продемонстрировал бы обиду, а следовательно, и то, что я эту премию во что-то ставлю. А мне, наоборот, хотелось показать всем, что я плевать хотел и на премию, и на всю эту публику. Тем более до фуршета, который невозможно пропустить, осталось не более получаса. Поэтому я невозмутимо припал к видоискателю и продолжил свою работу.
Когда ведущий разинул рот, чтобы объявить настоящего лауреата, к нему подбежала запыхавшаяся полная дама в вельветовом костюме свекольного цвета. В ее руке белел какой-то документ.
Читая полученную бумагу, председатель несколько раз хмурил и расправлял брови. Потом сказал даме что-то грубое, от чего та сразу вспыхнула и скрылась за бархатом кулис.
— Да… — вздохнул ведущий в микрофон, — бывают же казусы в жизни… Владимир, оргкомитет премии еще раз приносит вам колоссальные, просто безграничные извинения. На самом деле никакой ошибки не было. Вы действительно удостоены премии «За вклад в». Пожалуйста, пожалуйста, просим вас на сцену для вручения!
Зал снова недовольно засопел, а я повторно пошел по красной ковровой дорожке на сцену.
— Дорогой Владимир, — сказал председатель, — это просто беспрецедентный дебют! Вы, не побоюсь этого выражения, положили всех нас на лопатки! Лично я был обеими руками за вас!
Ведущий для убедительности поднял обе руки.
Я принял уже вскрытый мной конвертик и на слегка дрожащих ногах вернулся на свое место. Чтобы не встречаться случайным взглядом с сидящими в зале, я снова впился в камеру.
— Вот… — сказал председатель, — бывает и такое… А сейчас на сцену приглашается…
Рядом со старичком опять возникла вельветовая дама с какой-то большой папкой. Лицо ее пылало. Руки мелко тряслись.
— Что это?! — уже не стесняясь публики, рявкнул ведущий. — Что это?!
Дама открыла папку и ткнула пальцем в какой-то документ. Губы председателя жюри побелели, сделав его лицо неожиданно агрессивным. Он подбежал к столу, покрытому зеленым сукном, высказал что-то очень резкое сидящей за ним комиссии и вернулся к микрофону.
— Как бы это сказать… — начал он, — э-э-э-э-э-э… Мы кое-что не учли. Вы уж простите нас, Владимир… Наверно, мы вам дадим поощрительный приз. В будущем году. Если жюри одобрит. Дело в том, м-е-е-е-е-е-е, что премией «За вклад в» удостоены не вы, а один весьма известный деятель искусств. И это, я думаю, справедливое решение. Полагаю, вы согласитесь с этим выбором. Извините, вышло чистое недоразумение. Произошел технический сбой.
По залу пробежал ропот одобрения, перемешанный с нервными смешками.
Делать нечего, я швырнул к ногам молодого сотрудника статуэтку с конвертом и направился к выходу. Мои сердитые шаги мягко тонули в ковровом ворсе красной дорожки, протянувшейся между рядами. Я уверено уходил из зала, а творческая старушка в бархатном бордовом пиджаке с почетным золотым знаком на лацкане, стоящая около дверей, не обращала на разыгравшуюся драму никакого внимания. Она зябко куталась в пуховый платок и отчаянно зевала.
В вестибюле, около гардероба, меня догнал крик ведущего, свесившегося с отшлифованных гладких перил мраморной лестницы.
— Владимир, ради всего святого, остановитесь! Пожалуйста, не уходите. Что вы как маленький? Снимите плащ! У меня для вас очень хорошая новость! Буквально секунду назад выяснилось, что лауреат премии — вы. Вы! Вы! И никто иной! Не уходите, это в ваших интересах! Просто случилась небольшая ошибка. Бывает.
Я обернулся. Немного постоял. Затем сделал шаг назад, к гардеробу. Потом передумал и пошел к выходу, застегивая плащ. Остановился. Почесал затылок. Снова повернулся. Пошел назад, на ходу расстегивая плащ. Раздумал. Остановился. Снова двинул к двери. До старинной тяжелой двери, до этой дубовой махины с огромной резной ручкой оставалось всего пара шагов…
Голое окно
Алёша любил рыться в шкатулках и коробочках бабы Веры. В них она хранила свою «память»: браслеты, полуистлевшие платочки и кружева, пудреницы и медальончики на цепочке, желтые фотографии.
Прабабушка держала свою «память» в ящике древнего комода-трюмо. Над зеркалом этой реликвии задумчиво мотал круги старый черный электросчетчик с двумя белыми керамическими пробками-предохранителями. Баба Вера называла его «глазом» и считала, что снимать показания счетчика-божества может только она. По праву старшинства.
В первых числах каждого месяца Вера Арнольдовна напяливала очки на резиночке, ставила около трюмо большую табуретку, с нее перебиралась на комод и припадала к «глазу» с толстой тетрадкой и карандашом.
Несколько лет ее умоляли отправить это старый счетчик на заслуженный отдых и пользоваться новым, электронным, трехтарифным. Но она упорно отказывалась, тупо повторяя, что современные безликие счетчики все врут и вообще…
В конце концов, домашние технократы тайно отсоединили древнее убожество и начали втихаря снимать реальные показатели с нового счетчика, установленного на лестничной площадке. К всеобщему изумлению, черный круглый счетчик продолжил мотать круги, как ни в чем не бывало. Без проводов. И баба Вера, ничтоже сумняшеся, ежемесячно снимала с него показатели, вносила в тетрадь и относила Алёшиным родителям свою долю платы за электричество.
«Когда я помру, — заявила как-то баба Вера Алёше, — заниматься счетчиком будешь ты. Такое мое завещание».
Алёша не только копался в прабабушкиной «памяти», но иногда таскал из нее некоторые особенно впечатляющие артефакты. Например, он стянул из трюмо эмалированный значок-ромбик, свидетельствующий о высшем образовании, и брошь с жемчужиной.
«Послушай, драгоценный, — обратилась к правнуку Вера Арнольдовна, решив пресечь его дурную привычку, — все, что ты делаешь в этой комнате и вообще везде, ОН наблюдает и запоминает. ЕГО глаз находится прямо над трюмо. Видишь? Когда-то ОН смотрел на мою бабушку, потом на мою маму, теперь он смотрит на меня и тебя. Поэтому не надо испытывать ЕГО терпение. Лучше верни то, что взял, а не то сам знаешь, что будет!»
Глянув на тихо стрекочущий электросчетчик, Алёша испугался и сказал: «Я больше не буду». Затем он быстро возвратил стиснутые элементы прабабушкиной «памяти».
Угроза счетчиком сработала отлично. Больше из комнаты бабы Веры Алёша ничего не таскал.
Но однажды он все-таки нарушил свое обещание.
Случилось это так.
Вера Арнольдовна в очередной раз залезла со своей тетрадкой на комод, там у нее закружилась голова, и она рухнула на пол, перестав двигаться и дышать. Хорошо еще упала на толстый ковер чуть ли не дореволюционного года рождения. Будь она молодой женщиной, то точно бы погибла или стала инвалидом. Но она, старенькая, хряпнулась, словно мешок, набитый пустыми мешками: ничего в ней уже не осталось для повреждения.
Алёша отчаянно пытался помочь прабабушке — поливал ее водой, обмахивал старинным веером из пушистых перьев, орал — никакого результата. И родители его в тот день куда-то на беду ушли. В отчаянии он даже встал на колени перед висящим под потолком счетчиком и взмолился: «Я тебя не сердил. Теперь и ты мне помоги!»
Через несколько секунд Вера Арнольдовна открыла глаза.
«Где я была? — спросила она, ошарашено оглядываясь, — я сейчас видела какие-то звезды, кометы, планеты, молнии, какую-то кутерьму космическую… Что это было?»
Вечером того же дня Вера Арнольдовна поклялась Алёше, что больше никогда не будет умирать без предупреждения.
«Если ты увидишь, что мое окно занавешено шторами, значит, меня уже здесь нет, — сообщила она. — В общем, следи за окном. Больше я тебя пугать не буду».
После этого предупреждения Алёша, топая из детского сада, каждый раз с ужасом смотрел на окно прабабушки — закрыто или отрыто?
Через какое-то время совершенно самостоятельно, без чьей-либо подсказки или намека, Алёша устроил на трюмо маленький алтарик, на котором выставлял дары счетчику — пластилиновых человечков и зверушек. Прабабушка смотрела на созданный им культ с умилением и одновременно с легкой настороженностью.
Волнуясь за будущее прабабушки, Алёша в итоге решил удалить шторы от греха. Он дождался удобного момента, когда дома никого не было (Вера Арнольдовна в те дни еще выходила во двор проветриваться), взобрался на комод, быстро отцепил шторы и выкинул их из окошка с пожеланием:
«Живи, баба Вера, вечно!».
Путь от четырнадцатого этажа до торчащих ветвей шторы преодолевали неспешно и торжественно, с аристократическим достоинством. Не дотянув до земли метров семь, они повисли на тополе, похожие на накидку сказочного принца.
Вернувшись, Вера Арнольдовна печально посмотрела на голое окно, а потом сказала правнуку:
«Представь, вы уйдете, а я останусь. Каково мне будет без вас? А? Конечно, после вас придут следующие, но мне-то все равно будет очень грустно. Я не хочу видеть тебя, Алёша, старым. Или, страшно сказать, лежащим в гробу. Это неправильно».
Он слушал молча, опустив голову. Когда прабабушка завершила свое выступление и покинула комнату, Алёша подошел к трюмо и уставился на счетчик.
«Ну и что мне теперь делать? — спросил он. — Подскажи?»
Давно отрезанный от сети счетчик, не обращая внимания на Алёшу, продолжал равнодушно мотать круги, чуть слышно поскрипывая своим вращающимся диском.
Постуведомление:
Рассказ написан с благодарностью художнице Ольге Оськиной и куратору Олегу Иванову, что организовали концептуальную выставку «Летняя передышка». Она состоялась летом-осенью 2023 года в прекрасном музее «Огни Москвы». Эта выставка в целом и один экспонат в частности вдохновили автора на создание рассказа, что еще раз доказывает неоспоримый факт: сочетание искусств часто рождает что-то новое.
Черный пруд и белые медведи
Роман
Часть I
17 ноября 1952 года на кухне детского садика «Красный лучик» взорвалась огромная кастрюля с кипящей геркулесовой кашей. Позже следствие установило, что причиной взрыва стало халатное обращение с газовой плитой. Разлетевшаяся по кухне раскаленная овсянка обожгла двух дородных поварих, пожилую нянечку и пятилетнюю Клашу, явившуюся за добавкой.
Эта Клаша была самой круглой, упитанной и румяной девочкой в своей группе. Она напоминала сияющих от счастья карапузов, рекламирующих пломбир и повидло на цветных вклейках в сталинской «Книге о вкусной и здоровой пище». Но после взрыва Клаша потеряла аппетит и быстро превратилась из пышного персонажа русской сказки в полупрозрачное андерсоновское существо с огромными голубыми глазами, вечно распахнутыми то ли от изумления, то ли от испуга. Так бывает…
На память о геркулесовом взрыве под правой коленкой у нее остался рельефный ожог, похожий на маленький бутон розы.
Часть II
Через несколько лет третьекурсницу Клавдию, очень стройную, задумчивую девушку, пригласил в кино Анатолий, цыганистый брюнет, обучающийся на параллельном потоке.
После сеанса они долго гуляли по душистому парку, а потом присели на берегу оцепеневшего черного пруда. В центре этого водоема торчала странная скульптурная композиция — большая белая медведица и маленький медвежонок, прильнувший к ней. Скульптура, разумеется, крепилась на какой-то невидимой подводной опоре, но у гуляющих по берегу создавалось впечатление, что медведица с медвежонком медленно плывут. Этот зрительный обман вызывало легкое, еле заметное колыхание на поверхности воды. Так бывает…
Там, около этого задумчивого прудика, Толя признался Клаше в своих серьезных намерениях.
— Ты не думай, — убеждал он, — я ведь не такой…
— А какой? — пролепетала Клаша.
— Ну, такой… — ответил Толя, запутавшись в мыслях и чувствах, — не такой, короче.
После свадьбы Клаша и Толя опять сидели у черного пруда и долго смотрели на «плывущих» медведей. В тот вечер они решили ежегодно, в день своей свадьбы, приходить на тихий безлюдный берег и наблюдать за погружением мира в ночной мрак.
Часть III
Почти двадцать лет Анатолий и Клавдия пытались стать родителями — ничего не выходило. Они упорно ходили к опытным врачам и профессиональным шарлатанам — но все тщетно. С каждым годом их надежды таяли… И вдруг — бац! Бог послал отчаявшимся супругам двух девочек-близнецов. Поздно, конечно: обоим родителям уже под сорок. Но ничего, как-то проскочили. Так бывает… Близнецам дали модные имена — Рина и Карина.
Дочек Толи и Клаши нередко путали. Даже сами родители. Посторонние люди старались обращаться к ним, не называя по имени, типа: «Эй, пожалуйста, передай плошку с винегретом…» или «Слушай-ка, а где ты была на каникулах?» Иногда Рина и Карина разыгрывали знакомых, выдавая себя одна за другую. Так они мстили людями за эти безликие «Эй!» и «Слушай-ка!». Учителя немного побаивались этих девочек, так как не всегда понимали, кто именно из них отвечает у доски.
Часть IV
Когда жгучий брюнет Толя стал похож на полуоблетевший одуванчик, а дети Рины и Карины приблизились к окончанию школы, Клаша вдруг, что называется, «ушла в вечность». Обычным тихим вечером она легла, кротко заснула и больше не проснулась. Видно, ее срок вышел. Так бывает…
Толя люто горевал несколько недель. Ни друзья, ни внуки, ни близнецы не могли развеять его печаль. Он ожил только тогда, когда неожиданно вернулась его Клаша…
Оказывается, умерла не она, а её сестра-близнец Маша, притворявшаяся Клашей более сорока лет. Выяснилось, что когда они все были молоды, Клаша специально не знакомила Толю со своей сестрой, боясь, что та может его «увести». Глупое опасение, но так бывает…
— Понимаешь, — пыталась все объяснить пожилая Клаша, — моя сестра всегда была очень волевой и решительной. Видимо, из-за своего мощного характера она не смогла создать семью. Не всякий мужчина готов жить с таким тараном. Мы хоть и близнецы, но в душе очень разные. Видя наши с тобой страдания, она убедила меня уступить ей семейное место. И я согласилась. А она постаралась унять свой стенобитный нрав. Потом как-то уже нечестно и подло было возвращать все на законные места. Вы жили с Машей счастливо, растили девочек, а я наблюдала за вами со стороны и была в каком-то смысле тоже счастлива. Правда, Маша несколько раз уступала мне свое место в вашей постели… Но это случалось, когда мне становилось совсем уж одиноко.
Слушая это признание, Толя лишь хлопал ресницами и нервно протирал очки.
— Ты мне не веришь? — подозрительно спросила Клаша. — Тогда смотри.
Она подняла подол своей тяжелой пенсионерской юбки, и Толя увидел под коленкой старый ожог. С годами шрам стал каким-то бледным и вялым, но свои очертания не утратил. Так бывает…
— Почему же я не обращал внимание на его отсутствие? — спросил Толя, еле ворочая одеревеневшим языком.
— Потому что, — ответила Клаша, — твоя голова всегда была занята очень серьезными делами и на всякие мелочи не разменивалась.
Часть VI
«Возвращение» Клаши отмечали в просторном и дорогом ресторане. Сначала все сидели напряженные и приплюснутые, опустив глаза в тарелки, а потом ничего — разошлись, разгулялись. В итоге мероприятие закончилось веселыми песнями и плясками. Все как у людей.
— Не понимаю, как такое возможно? — спросил Толю во время торжества его брат-близнец Коля, такой же выцветший и облетевший старичок, — вроде недавно в этом же ресторане поминки справляли, и вот те на… Как это?
Глядя на Толю и Колю, кое-кто из гостей решил, что у него двоится в глазах от выпитого.
— Ну, понимаешь, — ответил Толя, — как тебе сказать… просто… просто так иногда бывает…
Часть VII
После банкета Толя и Клаша вышли прогуляться по вечернему парку.
Они не спеша добрели до черного пруда и сели на лавку около воды. Белая медведица и медвежонок все так же медленно «скользили» по поверхности пруда, оставаясь при этом на месте. И казалась, что это движение будет продолжаться вечно. Так бывает…
