22 декабря 2024 в онлайн-формате состоялась 105-я, заключительная в этом году серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Никита Фёдоров и Ирина Кадочникова; говорили о них Алексей Колесниченко, Олег Дозморов, Степан Самарин, Евгения Риц, а также ведущие мероприятия — Борис Кутенков, Андрей Козырев и Максим Плакин.
Представляем вторую часть обсуждения — стихи Ирины Кадочниковой и рецензии Алексея Колесниченко, Евгении Риц, Олега Дозморова и Бориса Кутенкова.
Видео мероприятия смотрите здесь
Обсуждение Никиты Фёдорова читайте в этом же выпуске «Формаслова»
.
Рецензия 1. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Ирины Кадочниковой
Ирина Кадочникова делает для родного Прикамья примерно то же, что делает Дмитрий Гаричев для Подмосковья, Алексей Сальников — для Зауралья, Люба Колесник — для Твери. Поэтизация географии в её стихах отражает внутренне непримиримую двойственность взгляда человека, выросшего в умирающем городе («они не обнаружили никаких признаков человеческой жизни»), где всё пропитано исчезновением (люизита, противогазов, паромов, самих слов, обозначающих некогда значимые вещи), при этом человека, искренне впитавшего деревенский фольклоризированный уклад, который воспринимается как несгибаемая жизнь, даже если в деревне нет ничего, кроме прокисшего варенья и просроченного обрата, — просто потому, что смерть противопоставленного ей города чересчур неотвратима.
Ижевский Буммаш, Верхние Алнаши, Нижний Горд, неназванная, но постоянно присутствующая Камбарка — больше, чем топонимическая и топологическая рамка этих стихов. Здесь не люди действуют в пространстве — пространство действует людьми, пронизывает их, заполняет, вступает с ними в особые отношения:
Говорят, этот маленький город
Родила наша белая мама, пока мы учились в школе.
Люди (и в целом всё живое) в этом пространстве стоят «в смерти по самое горло» — и для них в этом нет ничего необычного. Ну а что такого, в самом деле, если всё в этом мире (вернее, мире этих стихов) начинается со смерти — символической («Продам квартиру на Буммаше») или реальной, где картофелины срастаются с мёртвым пластиком, чтобы позже дать урожай, а каждый новый Ландраська логично превращается в пельмени. Только Саша Корамыслов умер так, что и не снится. Зато бабушка — сначала мёртвая, а потом живая, и учит бороться с первой смертью. А мама, родившая город, — проводник новых жизней, и важно при этом, что умирают они подчёркнуто редко. В общем, об отношениях героев Кадочниковой и её нарратора со смертью можно написать диссертацию: исследовательский путь автора открыл множество способов взаимодействия с нею и говорения о ней. В этой подборке есть всего одно стихотворение, где она не обозначена прямо. Но всё равно присутствует и ждёт.
Неофольклорная интонация этих стихов чрезвычайно им органична, поскольку только подчеркивает их тематическую и просодическую актуальность:
Выпьет земля твою первую смерть,
Выпьет заплаканные глаза.
Красная лодочка из «Kinder Сюрприза»
В узкой щёлке меж половицами мелькнула —
И навсегда утонула.
Чем больше размышляешь о соотношении традиций и инноваций в этих строках — вернее, о том, как достигнут такой удивительный баланс между теми и другими, что не чувствуется ни капли нарочитости, — тем меньше хочется об этом задумываться. Очевидно, что интуитивного поиска здесь значительно больше, чем намеренного эксперимента. И это тоже своего рода победа над смертью. Возможно, смертью поэзии как таковой и превращения её в литературную, а то и вообще лингвистическую практику. А разница, если позволите, есть. Первая — найденное в мёртвой рыбе своё же кольцо. Вторая — квадрокоптер с тепловизорами и камерами.
В качестве лирического отступления: всё чаще приходится задумываться о растущей глубине смыслового водораздела между поэзией условных центров и поэзией регионов, даже если и первые, и вторые — города-миллионники. Если время действительно способно, как подмечает Ирина, смотреть земляными глазами, то центры всё чаще то ли слепнут, то ли теряют время. И насколько интенсивно растёт их экономическая мощь, настолько же растёт их зависимость от ономасиологического импорта. Но водораздел становится всё глубже, а паром ветшает. И такие поэты и поэтессы, как Ирина Кадочникова, — строители мостов.
Какова тематическая и лексическая конструкция этого моста? Фундамент — смерть и жизнь, обозначенные прямо или скрыто, смешанные в разных пропорциях, иногда до красивых узоров, иногда до полной однородности. Опора — нескрываемое (потому что бессмысленно) богатство личного опыта, и биографического, и языкового, которое бережёт поэтическую речь от трюизмов и самоповторов, но позволяет ей оставаться поэтичной. Пролётное строение — стремление к универсализации этого опыта, где трепетность отношения к его личному характеру, выраженная в том числе через выбор хронотопа, обеспечивает максимальную психологическую достоверность. Проще говоря, автор не способен врать.
Нам есть чему у него, вернее, у неё поучиться.
.
Рецензия 2. Евгения Риц о подборке стихотворений Ирины Кадочниковой
Стихи Ирины Кадочниковой мне знакомы, так же, как и её литературно-критические работы. И там, и там автор зачарована Удмуртией, требование кулёр локаль предписано, поэт хочет быть внутренним Колумбом, и у него это получается. Здесь неизбежна ассоциация с Екатериной Соколовой, поэтом, который в том числе открывает поэту мир коми. Но если там мир незнакомого народа предстаёт как мерцающий и прорывающийся, здесь все приметы названы ясно. Это сообщает некоторую этнографичность, взгляд исследователя, что отличает стихи Ирины Кадочниковой от стихов Екатерины Соколовой и Геннадия Айги — классика, писавшего по-русски изнутри чувашской культуры. И эта этнографичность делает стихи интересными во всех смыслах — не только по языку, который у Ирины Кадочниковой, безусловно, свой, очень чёткий, но и в плане познавательности: читатель узнает об удмуртских обычаях, о том, как они преобразуются во внутреннюю жизнь и в повседневность. Это чувствуется даже там, где приметы Ижевска не названы, но растение прорастает в стенку холодильника, и это магический реализм одновременно извне и изнутри.
.
Рецензия 3. Олег Дозморов о подборке стихотворений Ирины Кадочниковой
(Расшифровка устного выступления)
Я в некоторой приятной растерянности, так как в этой подборке всё для меня узнаваемо: мой отец родился в Сарапуле, где я много раз был, как и в Ижевске. Нерасторжимость сельской и городской жизни — всё это для меня знакомое и родное. Поэтому я просто не могу критиковать.
Кроме того, в этих стихах всё «как мы любим»: конкретность, топонимика. Можно привести в пример первое стихотворение подборки, которое всё построено на переборе примет реальности. Когда текст укоренён в реальности, то у него обозначается путь: он идёт от простых, видимых вещей к чему-то трансцендентному. Здесь это есть в каждом тексте.
Действительно, как уже отметил Алексей, все эти стихи о смерти. Ну или о жизни, как хотите, потому что здесь есть некая нерасторжимость. Кроме того, это гуманистическая лирика — в предисловии Ирина сказала, что стихи написаны начиная с 2022 года; писать об этом сейчас необходимо. И в этом их ценность.
Разбирать эти стихи по косточкам я бы не стал, потому что это вполне добротная, профессиональная лирика. В хорошем смысле «профессиональная» — оставляем за скобками споры, есть ли такая профессия «поэт» или нет.
Ещё один момент, который навёл меня на, можно сказать, теоретические мысли. Это уже не первый раз в «Полёте разборов» — во всяком случае, в моём присутствии, — когда поэт одинаково привычно располагается как в верлибре, так и в традиционной силлабо-тонике, привычной нам. Моё поколение застало жаркие споры между поклонниками верлибра и традиционной лирики. На невозможности объединения и строилось то время: верлибристы были отдельной кастой. Вокруг этого шли весьма эмоциональные споры. Сейчас, как я смотрю, это не первый случай, когда человек совершенно универсален; он совершенно спокойно пишет и так, и так, стреляет с двух рук, что называется. Раньше я считал — вслед за Блоком, наверное, — что если поэт начинает с традиционных стихов и затем переходит на верлибр, то это означает: у него в жизни произошла такая катастрофа, которая не могла быть выражена иначе, кроме как через этот слом поэтической формации. Для многих поэтов второй половины XX века неписание верлибров — и, наоборот, писание только верлибров для других поэтов того же времени — читалось как некоторый манифест. Сейчас это противоречие, по-моему, снято, и один и тот же поэт может спокойно писать и так, и так без всяких противоречий. И здесь, у Ирины, я тоже не вижу противоречий. Она одинаково точна как в верлибре, так и в «традиционных» стихах.
Если критиковать, то я указал бы только на один момент: всё-таки тема смерти — это довольно сложная штука, потому что здесь легко впасть в сентиментальность. Ирина проходит по этой грани, но вроде бы есть какой-то крен. Стихотворение «Плакала я плакала…» — когда я начал его читать, всё уже стало понятно. Я спросил себя: а почему? Наверное, потому что такие стихи уже есть — и про котят, и про собачат, и много про кого. Тут нет никаких претензий к Ирине; я понимаю, что биографически всё точно сделано, здесь нет специального нажима на тему, но, с другой стороны, эта опасность сваливания в сентиментальность всё равно присутствует. Я очень боюсь допускать это в своих стихах. У нас у всех родственники умирают; у нас у всех в жизни умирали домашние животные как минимум. И в стихах всё это выразить очень сложно — чтобы не было слезливости, нажима на тему и так далее. Вообще, такие стихи одноразовые — можно один раз написать об этом максимум, и всё. Представьте: Слуцкий бы написал не одно стихотворение «Как убивали мою бабку», а десять по той же схеме. Это был бы размер крупной купюры на мелкие деньги. Я бы тут предостерёг Ирину: один раз можно про Ландраську — но больше не надо. Это обесценит первого Ландраську.
Ещё один момент: Ирина — профессиональный филолог, кандидат наук. Очень хорошо, что в этих стихах нет филологичности, это просто замечательно. В филологической поэзии есть свой катарсис для тех, кто их любит. Я лично теряю скорость, когда читаю филологические стихи; хотя снимаю шляпу — я так не могу, во всяком случае. Но как читателю мне всегда чего-то не хватает. Это всегда напоминало мне загадку с разгадкой — отчасти Кушнер этим балуется, его стихотворение часто строится по схеме «загадка с разгадкой», как бы детские стихи. Видно, что Ирина всё читала и всё понимает, но в стихах нет навязчивой интертекстуальности. Интертекст при желании можно найти везде, хоть на трамвайном билетике. Само по себе это не достоинство и не недостаток. Если нам нужно найти интертекст, мы найдём его везде — вопрос в том, нужно ли это поэту? У Ирины это довольно тонко спрятано и в глаза не бьёт.
Я обратил внимание на слово «люизит». Мне кажется, это хорошая находка для стихотворения. Потому что обычно читаешь стихи — и большая часть слов в них из стихов же. И если человек добавляет хотя бы одно слово в активный лексикон современной поэзии, это очень здорово.
Это стихотворение — «сначала исчезло слово “люизит”…» — я считаю лучшим в подборке. Оно и сложно сделано, и красиво.
Что касается употребления таких слов, как «люизит», «HDMI», «Kinder Сюрприз», то я люблю, когда это делают в стихах. Почему, например, в стихотворении «В огород не ходи, в окно не гляди…» «Kinder Сюрприз» работает?
В огород не ходи, в окно не гляди,
Не бегай на улицу: там полудница.
Схватит тебя — и поминай, как звали.
Когда в стихотворении есть «полудница» и одновременно «Kinder Сюрприз», возникает баланс современного и фольклорного, получается объём.
Мне очень понравилось стихотворение «Был чёрным, словно уголь, огород…». Здесь тоже есть предметность и современность в виде «пластика из “Магнита“», и из этих обыденных вещей совершается прорыв в трансцендентное.
Отдельное стихотворение, о котором нужно сказать, — «— У меня ребёнок сегодня умер…». Это абсолютно достоверное стихотворение, я подтверждаю: у меня мама работала терапевтом, и когда умирают больные, всё это приносится домой. Хочется, чтобы стихи были достоверными, это важно. При этом нужно понимать, как сделать так, чтобы это не было советской поэзией. Нельзя сваливаться в сентиментальность, в асадовскую одномерность, говорение «правильных» вещей: хорошее — это хорошо, красивое — это красивое, и так далее. Поэтическая правда не равняется житейской правде.
Мне кажется, в этой подборке хороший потенциал на книгу.
.
Рецензия 4. Борис Кутенков о подборке стихотворений Ирины Кадочниковой
Эпиграфом к подборке Ирины Кадочниковой можно было бы поставить слова из неё же — «в смерти по самое горло». Смерть в этих стихах всепроникающа: она способна прорасти «в стенку холодильника», «в монитор», в сон лирической героини (отражённый в финале подборки) и, умея завуалировать себя, даже «в химическую плёнку» «тонкого пластика из “Магнита”»: «Так выпустили щупальца, так вгрызлись / В химическую плёнку, так проели / Её насквозь, что стали с мёртвым нераздельны». Как свойственно Ирине, в стихотворении есть игровой оттенок детского зрения: «возвращения» мёртвых вещей земле, первого познания мира («А всё цветное выше от земли») и первого сравнения («был чёрным, словно уголь, огород» — как раз именно детское зрение здесь скрадывает штамп, заставляет чувствовать обаяние первооткрывательства).
Эффект разговора о смерти в этих стихах часто строится на сопоставлении игрового и страшного:
как солдатики друг за другом
превращаются в красный поезд
а потом вырастают на грядках
незабудки да хризантемы
или гром разрывает небо
или это ракета
птичка пела время смотрело
далеко глубоко прицельно
Так, уменьшительно-ласкательное «солдатики», которые под взглядом ребёнка превращаются в единый «красный поезд», встроено в жутковатую картину. Внутри неё же слышится (возможно, только слышится) и намёк на мобилизацию, на реалии нашего времени, и аллюзия на любимые мной слова Цоя из «Звезды по имени Солнце»: «Красная-красная кровь / Через час уже просто земля, / Через два на ней цветы и трава, / Через три она снова жива». Вольные и невольные отсылки к этой строфе возникают не единожды, как то: «несколько дней все говорили / “гудок”, “гудок”, “где гудок” / будто даже сами гудели / а потом замолчали / привыкли / притихли / забыли». В этом есть и грусть, и норма привыкания, и своеобразное заговаривание. Слышу отсылку к Цою и в печальных словах о «новом Ландраське». Во взгляде героини Кадочниковой на смерть присутствует двойное зрение — ребёнка и всеведущего автора: автор понимает, что лестница, упоминаемая в первом стихотворении, не отведёт от смерти — ни на три, ни на четыре пробега, и за кадром остаётся ощущение беспомощности. Но, быть может, зрение ребёнка и есть та самая лестница времени, которая отдаляет страшное и неизбежное — по крайней мере, от него самого. «А потом варили пельмени / жарили беляши / и почки в гараже висели / до самой весны» из одного текста откликается на «А у нас весь вечер жужжал кружок телефона, / Будто майский жук выбрался из подполья» из другого — тут снова заметна безмятежная, инфантильная речь, уравнивающая смерть с мелкими эпизодами быта или быстро о ней забывающая.
Стихотворение «У меня ребёнок сегодня умер…», такое же полудетское, игровое и трагически серьёзное, загадочно: здесь есть некий заменитель мамы, как в рассказе Платонова «Ещё мама». Ребёнок говорит о неких «маминых детях», при этом мама «наша». Раненая мама вызывает ассоциации с образом героини Великой Отечественной войны — учительница, воспитательница детдома? Эпитет «белая» может отсылать (очевидным образом) к бледности; «снежная одежда» и сопутствующий ряд — к образу медсестры (возможно, фронтовой), но и (неочевидным образом) к расовым ассоциациям, к образу негритёнка, ведь здесь повторяется «белая мама» как основной характеризующий эпитет. Думаю, такая многовариантность прочтения — безусловный плюс стихотворения. Олег Дозморов, впрочем, в рецензии определённо указывает на биографические реалии, связанные с работой врача, — верю ему.
Наиболее интересным стихотворением в подборке мне кажется «Пока меня не было две недели…». С первого прочтения замечаешь, что характеристики «моего растения» не уточняются, отчего сам флорический персонаж выходит в пространство расширенной метафоры (местоимение «моё» здесь может звучать как что-то вроде «моя обида» или «мой недостаток», «мой внутренний враг» — пожалуй, ассоциативно откликается «и мой сурок со мною»). Не исключено, что вместо «моё растение» можно было бы добавить «моё животное» (подразумевается, что брошенное без присмотра). Стихотворение можно прочитать как написанное о разных растениях, не об одном: первое более-менее удачно приноравливается к обстоятельствам, второе обретает жуткий облик «соглашательства», идентифицируясь с образом брошенного домашнего питомца; третье уже несёт хозяину и пространству откровенную угрозу. Возможно, здесь проступают три последовательных этапа существования и развития чего-то выпущенного на волю — и при этом глубоко запущенного внутри себя; какие-то субличности. (Вообще, интерпретации этого психоаналитичного стихотворения многообразны: в финале как будто появляется и намёк на творческую немоту — выпиваемое «хранилище слов»).
Этот обэриутский приём последовательного исчезновения-пожирания возникает в подборке не единожды:
земля забирает тебя целиком
каждый куст в огороде
говорит
подойди
принеси
собери
каждому от тебя
что-то надо
Последнюю строфу можно воспринять двояко: «забирает тебя целиком» (т.е. героя) — но и последовательно забирает «твой каждый куст» (очевидно, этот куст — опять-таки прообраз внутреннего «растения»). Словосочетание «каждый куст в огороде», как бы «повисая» между относящимся к нему глаголом «говорит» и последующими императивами, с одной стороны, — и, с другой, забирающей его, куст, землёй — может относиться и к тому, и к другому, располагает к полиинтерпретативности. Тут можно увидеть мотив спасения в деятельности (когда «каждому от тебя что-то надо», ты уже не мёртв по определению). Но в этих образах куста и земли есть и ключевой для подборки образ времени и пространства, выходящих из-под контроля. Что напоминает нам обэриутство (сопутствующие образы 20-х, 30-х годов, перекликающиеся, например, и с «Федориным горем» Чуковского, где всё это завуалировано в образы детской литературы; подборка Ирины Кадочниковой — та же «эзопова» хроника времени, очень актуальная для наших дней). Там же, в стихотворении «сначала исчезло слово…», пропажа слов, языка отсылает к «Прощанию с Матёрой» Распутина (но и — вообще — к мотиву исчезновения деревень, древних языков, как, например, удмуртский язык, отмеченный «ЮНЕСКО» как вымирающий и находящийся под угрозой исчезновения).
Пространство здесь повелевающее, лирический герой пассивен по отношению к нему, и главный способ договориться со смертью — как раз таки заговаривание. В этих перечислительных рядах есть попытка установить диалог со смертью при помощи своеобразной вещности, «купли-продажи» — начиная с первого стихотворения, где эти перечисления (намеренно избыточные) подводят к эффектной концовке, и продолжая тем же соглашательством растения на «мыльную пену», «прокисшее молоко» (родственник «прокисшего варенья» из первого стихотворения). Другой способ «договорённости» — перевести смерть, как уже упоминалось, в пространство детского, игрового, закрыть руками глаза и притвориться невидимым. В то же время предметность в этой подборке, иногда навязчивая, заключает в себе концентрат ощущения жизни: смерть — во всём, даже в картофелинах, но их «морщинистые щёки», в которых чувствуется сравнение со стариками, есть возможность потрогать, ощутить, осязательно убедиться в существовании смертного (пусть и временном) прямо сейчас. Можно говорить о своеобразной инвентаризации страшного с помощью предметов, вещей быта. В стихотворении про страшное растение тоже заметно осознанное отсутствие, отдаление от смерти: в первой строфе — надежда на то, что смерть-растение привыкнет к существованию без хозяина, даже своеобразный рецепт, обращённый чуть ли не к нему самому, растению, приручающий его: «Но если подышать листьями / Он растает / И можно глотать по капле / Хватит надолго». Интересно, что это отдаление от смерти как более глобальной категории достигается также смертью — частной. Почему-то приходит на ум едва ли не формула отравления или попытка уморить голодом (уехав надолго от питомца). Жестоко и иронично. Но как знать, быть может, в предложенных обстоятельствах это единственное самоспасение?
В строках «Выпьет земля твою первую смерть, / Выпьет заплаканные глаза» тоже налицо своеобразное страшное успокоение, словно в заклинании «что воля, что неволя…» из «Марьи-искусницы». «Первая смерть» — звучит не столько жутковато, сколько успокаивающе, как первая любовь — нестрашная и чаще всего несмертельная: мол, будет ещё много и пострашнее. «Выпьет заплаканные глаза» — уже страшнее, но и здесь угроза причудливым образом соединяется со спокойствием.
Стихотворение «Сегодня мне приснился Саша…» построено на приёме разговорной речи — поспешной, изобилующей повторами, как рассказ после сна, ещё в полусонном состоянии. Образ реально умершего поэта, Александра Корамыслова, присутствует апофатически — он упоминается как фигура отсутствия, мол, приснился не он, но представляем мы (по крайней мере, знавшие) именно его, и это придаёт стихотворению мерцание неясности, загадочности, в том числе для самой героини, которая не уверена, кто именно ей приснился. Характерно, что рассказ обрывается вместе с нарративом сна, никак не субъективируясь, не продолжаясь (конечно, эффект концовки — ещё и в беспомощности наблюдения за дракой, некотором застывании). Может быть, здесь и — способ выговориться, рассказать, отвести, и — ожидание ответной реплики.
Хочется надеяться, что она будет благодарной — и со стороны читателя этих стихов (отмечающего здесь ноту утешения и отдаления страшного, при честном взгляде в глаза), и со стороны жизни.
.
Подборка стихотворений Ирины Кадочниковой, представленных на обсуждение
Ирина Кадочникова родилась в 1987 году в городе Камбарке Удмуртской Республики. Окончила филологический факультет Удмуртского государственного университета. Кандидат филологических наук. Часто выступает как литературовед и критик. Стихи публиковались в журналах «Плавучий мост», «Вещь», «Интерпоэзия», «Арион», в «Ex Libris НГ». Живёт в Ижевске.
.
***
Продам квартиру на Буммаше,
Отдам скейтборд и сноуборд,
В деревне Верхние Алнаши
Или в деревне Нижний Горд
Куплю металлочерепицу,
Штакет заборный, профнастил,
Бетон, кирпич, навоз, теплицу
И сайдинг цвета «крокодил».
Козу, козла, сенокосилку,
Доилку, мотоблок «Держись»,
Пчелосемью, жуколовилку,
Зернодробилку, лесопилку,
Улиточную соплеслизь.
Куплю прокисшее варенье.
Куплю просроченный обрат.
Куплю хоть что у вас в деревне:
Мешок червей, ведро котят,
Стакан земли, машину снега,
Тележку битого стекла
И лестницу на три пробега,
Чтобы от смерти отвела.
.
***
Плакала я плакала
когда убивали Ландраську
Жёлтая кожа
белый снег
чёрный паяльник
Весь день закрытые шторы
чтобы не видели дети
а дети смотрят в щёлку
как убивают Ландраську
А потом варили пельмени
жарили беляши
и почки в гараже висели
до самой весны
А весной папа приехал
с базара на мотоцикле
и новый Ландраська
сидел в коляске
маленький голый
ребёнок
.
***
— У меня ребёнок сегодня умер, —
Белая мама вернулась домой под утро.
А у нас весь вечер жужжал кружок телефона,
Будто майский жук выбрался из подполья.
У мамы на работе стены зелёного цвета
И розовые птички сидят на ветках.
Мамины дети умирали редко.
Говорят, этот маленький город
Родила наша белая мама, пока мы учились в школе.
Белая мама в хлопчатобумажной снежной одежде
Приходила под утро,
Грела моими руками свои больничные руки,
А потом засыпала рядом — тёплая, как земля,
Белая мама раненая.
.
***
В яме проросла картошка,
Роза почками набухла,
Как соска́ми корова Цве́тка.
Бок у сугроба подтаял,
Выскочили сосульки —
Ампулки с белым светом.
Долго же я копила
Всё, что казалось мёртвым,
Укладывала в коробку:
Бабочку «глаз павлиний»,
Уличную улитку,
Жука-носорога.
Вот и весна настала,
Ржавью пошла дорога,
Земля прибывает.
Сколько мы тут простояли
В смерти по самое горло,
Никто и не знает.
.
***
сначала исчезло слово «люизит»
потом исчезло слово «противогаз»
потом через Каму построили мост
и у нас исчезло слово «паром»
я не скажу, что мы были рады
просто было не жалко
но когда исчезало слово «гудок»
несколько дней все говорили
«гудок», «гудок», «где гудок»
будто даже сами гудели
а потом замолчали
привыкли
притихли
забыли
и теперь
когда я приезжаю в нашу исчезнувшую деревню
на целое лето
сначала даже не знаю, что делать
но это быстро проходит
земля забирает тебя целиком
каждый куст в огороде
говорит
подойди
принеси
собери
каждому от тебя
что-то надо
да и в магазин
по пятницам
привозят всякое
как-то привезли балалайку
я, конечно, купила
не купить было странно
потом немного играла
бабка Маня по-прежнему
продает семечки около универсама
а ещё огурцы и астры
у нее такая красная коляска
она катает в ней
свои сумки
а дядя Вася
гоняет коз в лес
туда-сюда, туда-сюда
ходит с длинной вичкой
коз у него много, есть и овечки
уже в каждом доме
давно пылесос, у некоторых даже робот
но ковры до сих пор стирают
в пруду
раскладывают на деревянном плотике
и так стирают
стирают
стирают
стирают
а потом, бывает,
в рыбе находят
свои же кольца
однажды принесли газету
и в ней было написано
что такого-то числа
такого-то месяца
над нами пролетело столько-то
квадрокоптеров
с тепловизорами и камерами
но —
это я прочитала уже в другой газете —
они не обнаружили никаких признаков человеческой жизни
ничего человеческого у нас
не нашли
.
***
Пока меня не было две недели
Моё растение проросло
В стенку холодильника
Где лёд
Но если подышать листьями
Он растает
И можно глотать по капле
Хватит надолго
Пока меня не было два месяца
Моё растение проросло
В канализационную трубу
Словно водоросль какая-то
Плавниками зелёными
Внутри дома ходило
Соглашалось на мыльную пену
Прокисшее молоко
И рассол из банок с консервированными оливками
Пока меня не было полгода
Моё растение проросло
В монитор через HDMI-разъём
Проникло в хранилище слов
Чтобы выпить всё половодье
.
***
птичка воду пила из лужи
время птичка пила по капле
наливалась черемуха в мае
молоком холодком жужжаньем
и когда оживали деревья
вдоль заборов шли деревянных
птичка пела время смотрело
земляными глазами
как солдатики друг за другом
превращаются в красный поезд
а потом вырастают на грядках
незабудки да хризантемы
или гром разрывает небо
или это ракета
птичка пела время смотрело
далеко глубоко прицельно
.
***
В огород не ходи, в окно не гляди,
Не бегай на улицу: там полудница.
Схватит тебя — и поминай, как звали.
До сих пор снится, будто бабушка живая,
Непонятно какая — мёртвая или живая:
Сначала мёртвая, а потом живая.
С гуся вода, с лебедя — а с тебя
Вся худоба — и воду льёт из ковша
Прямо на голову, чтобы в землю ушла.
Выпьет земля твою первую смерть,
Выпьет заплаканные глаза.
Красная лодочка из «Kinder Сюрприза»
В узкой щёлке меж половицами мелькнула —
И навсегда утонула.
В огород не хожу, в окно не смотрю.
Достань мне красную лодочку, говорю.
.
***
Был чёрным, словно уголь, огород,
А всё цветное выше от земли:
На черенках своих себя несли
Деревья — вишня, черевишня.
И так ростками острыми вцепились
В прозрачный тонкий пластик из «Магнита»
Картофелины прошлогодние сухие:
Потрогаешь — морщинистые щёки.
Так выпустили щупальца, так вгрызлись
В химическую плёнку, так проели
Её насквозь, что стали с мёртвым нераздельны.
И мы земле их возвращали вместе —
Ежей полуживых, мышей колючих —
С кусочками непроходимой смерти,
Не прорастающей и не гниючей.
.
***
Сегодня мне приснился Саша
Совсем другой — не Корамыслов
А Саша умер Корамыслов
И после смерти мне не снился
Мы шли по серости промзоны
Не разговаривали даже
Уже расклеилась дорога
Весна вовсю плевалась грязью
Потом большое помещенье
Какие-то выходят люди
Садимся молча на скамейку
И смотрим, как они дерутся
.
