Анна Харланова // Две Доминики

«Две Доминики» — это история про молдавскую девочку с небесными (потому что они меняли цвет по погоде) глазами, попавшую в интернат еще в советские времен. Ожоги на теле Доминики (пьющий отец, раздраженный плачем младенца, поставил под колыбель керосинку, запер дом, а сам повесился в сарае) не добавляли ей популярности у сверстников. За всю жизнь по-настоящему девочку любила только бабушка, в честь которой ее и назвали. Какое неслучайное имя у героини, если иметь в виду финал рассказа! Доминика — та, что принадлежит Господу. Удивительно спокойно и уверенно Анна Харланова проводит читателя сквозь жизнь героини, полную боли и света, преобразившую боль в свет. Две Доминики — это, конечно, бабушка и внучка. Но не только. Две Доминики — это еще Доминика в начале истории и в финале.

Надя Делаланд

Анна Харланова — поэт, прозаик, учредитель и организатор Международной литературной премии им. А. И. Левитова и фестиваля «ЛевитовФест». Редактор Отдела прозы журнала Лиterrатура. Родилась в селе Доброе Липецкой области, живет в Липецке. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького (семинар прозы В. В. Орлова) в 2004 г. Член ТО ДАР (творческое объединение детских авторов). Сопредседатель правления липецкой общественной организации общероссийской общественной организации «Союз писателей России». Лауреат нескольких всероссийских и международных конкурсов, в том числе, лауреат премии им. Алексея Липецкого, а также серебряный призер конкурса «Золотое перо Руси» за книгу «Добрые рассказы» 2019 г. Публиковалась в журналах «Юность», «Подъем», «День и ночь», «Балтика», «Дружба народов», «Формаслов» и др. Книги «Стихи из кладовки» и «Фиолетовый апельсин» озвучены издательским тифлоинформационным комплексом «Логос» Всероссийского общества слепых. В Липецке руководит студией для литературно одаренных детей.

Анна Харланова // Две Доминики

Две Доминики

Основано на реальных событиях

1

Доминика помнит высокие деревянные ступеньки, по которым она спускалась из дома, и просторный двор, затененный абрикосовыми и тутовыми деревьями, под ними куры клевали переспелые чернильные ягоды.
Виноград тяжелыми гроздьями темнел среди разлапистых листьев, ныли шмели среди мальв, — розовых, белых, желтых, — таких высоких, что кажется, ростом с дерево и вот-вот достанут до неба.
Доминика ложилась под этой цветочной пестротой, на теплую землю, недавно взрыхленную дедом — большим, усатым казаком, который не пойми как оказался в этих краях, на юге Молдавии, женился на местной и наплодил с ней тринадцать детей, они один за другим выросли и разъехались. Но не успели пожить вольно, едва самый младший сын ушел в армию, как вот, чего не ждали — старшая дочь привезла внучку: маленькую, кричащую, изуродованную огнем девчонку, которую в честь бабушки звали Доминикой. Привезла и оставила, сама уехала в город, устроилась работницей на ковровую фабрику.
Что там случилось — Доминика не помнила, она тогда еще лежала в коляске, но много раз слышала, как бабушка рассказывала соседкам про ее запойного отца, которого раздражал детский плач. Однажды он поставил под коляску зажженный примус, закрыл на замок дверь в дом, а сам пошел и — повесился в сарае.
Тогда мать Доминики топором прорубила дверь, вытащила из огня девочку, побежала в медпункт, откуда их сразу отвезли в город, в больницу. Жизни ничто не угрожало, но пламя навсегда оставило печати на спине и плечах девочки. Лицо почти не пострадало, только правое ухо стало будто пожеванным, красным.
«Ничего, — говорила бабушка Доминика, — волосики отрастут, кудри наведет, прикроет. Полюбят и такую!»
Доминика потом вспоминала, что любила ее за всю жизнь только бабушка. «Te iubesc» (тэ юбэск), — шептала старшая Доминика на молдавском и целовала внучку в макушку и в обе щечки, веснушчатые, «засиженные тараканами», как говорил дед.
Рано утром, когда острый лучик протыкал ставни и указывал всегда на одно и то же — икону Богородицы в углу, Доминика просыпалась, заботливо обложенная подушками, чтобы не упала, медленно спускала ножки с кровати и каплей висела, дожидаясь, пока почувствует кончиками пальцев утоптанный земляной пол, который был прохладным даже в самую жару, а утром тем более. Подтягивала пониже майку, прикрывая голую жопку, и бежала к двери, внутри обитой черной клеенкой, а снаружи синей, как небо. Дверь легко распахивалась, впуская запах свежескошенной травы и молока — полное ведро уже стояло на порожках, прикрытое платком.
Бабушка во дворе давала корм курам; петух, завидев малышку, взлетал на забор и, тряхнув мясистым розовым гребешком, приосанивался и голосил.

Тогда Доминика была совсем счастлива. Она сидела на порожках и смотрела на мир большими светлыми глазами, то ли голубыми, то ли серыми, — бабушка говорила, что они небесные и меняют цвет по погоде. Никогда потом никто не разглядывал ее глаза, не дул нежно в ушко и не шептал «Te iubesc». Не было потом ни тутовника, ни абрикосов. После, уже в интернате, был только виноград, девочка разминала его в ладонях и соком протирала разбитые коленки, как когда-то научила бабушка. Ссадины щипали и также начинало щипать в глазах, но Доминика не плакала. Плакать в интернате было нельзя никому. Нужно было мыть руки перед едой, петь хором «Союз нерушимый» и ложиться спать в восемь вечера, со всеми двадцатью девочками в комнате.
Мама ее не забрала к себе той сухой теплой осенью, когда в подвалах дозревало новое вино. Дед надегустировался и в беспамятстве заколол бабушку вилами.
Так осталась у них только одна Доминика, худая, смешливая, с полным ртом мелких зубов. Она тогда не понимала, почему бабушка лежит смирно, и в руках ее свечка, и пахнет душно, и ей тяжело от этого воздуха… соседка увела девочку к себе, дала сладкой каши с изюмом.
На маму Доминика не обижалась. «Мама сделала для меня все, что могла», — повторяла она, как мантру. Через день им говорили об этом в интернате, говорили на русском, который пришлось выучить, но молдавский казался теплым, как парное молоко.
Когда к Доминике обращались по-молдавски, она распускалась улыбкой. Сама почти ни к кому не обращалась. Вела себя тихо, скромно, старалась не выделяться, делать, что требуют, слушать, что говорят. Тогда все будет хорошо. Тогда можно незаметно жить своей маленькой жизнью, и никто не потревожит.

2

Дни сливались в один долгий день, мама навещала редко, и каждый раз девочка заново присматривалась к ней, словно сомневалась, словно сравнивала эту усталую женщину — с фотографией на бабушкиной тумбочке.
«Мама. Посмотри, это твоя мама», — когда-то повторяла бабушка, показывая на черно-белое фото. «Ты — моя мама», — мурлыкала младшая Доминика и прижималась крепче к теплой груди. Но бабушка возражала: «Нет, вот мама».
Потом у мамы появился новый ребенок, Павлуша, и они иногда приходили в интернат с ним, шли втроем погулять к озеру. Смотрели на долговязых цапель. Мама гладила Павлика по голове, кормила яблоками и печеньем. Доминике яблоко не полагалось. Как и печенье. Ее же кормили в интернате. Девочка теплыми глазами смотрела на маму и брата и думала, что вот они есть, и она есть, и они родные, и как хорошо все-таки, что они про нее помнят и приходят навестить каждое лето и иногда зимой.

Однажды, сразу после Нового года Павлик заболел и нужно было поехать с ним в санаторий, тогда мама забрала Доминику к себе, нужно было присматривать за домом и кормить кур. А сама уехала. В одиннадцать — уже не малышка, справится.
Мама, конечно, показала, как топить печь и что где лежит, но все это было словно в тумане.
Доминика долго сидела, не шевелясь, тикали часы, будто роняли минуты. Потом выскочила кукушка, и девочка вздрогнула. Она никогда не бывала одна, и вот сейчас ей казалось, что в темных углах шевелятся тени, а за занавеской кто-то стоит. Стремглав она забралась в шкаф, закуталась в мамино пальто, закрыла за собой дверцу и пригревшись, заснула.
К утру дом остыл. Доминика нащупала под собой туфли на каблуках, обула их и поцокала топить печь.
Мама показала один раз, но на деле все было непонятно: дрова никак не хотели гореть. Тогда девочка пошла в сенцы, налила кружку керосина из бутылочки, что была для заправки плитки-керосинки, и — плеснула в печку. Полыхнуло мгновенно, лизнуло руку, а волосы вспыхнули, как свечка! Доминика сунула голову в ведро с водой, стоявшее рядом. Это спасло. Обдало холодом. Запахло горелой плотью. Но это не важно, Доминика радовалась, в тот миг ее волновало одно: больше ничего не загорелось! Мама первый раз ей что-то доверила. Главное — не пожар. А волосы — она потрогала макушку с остатками роскоши. Отрастут!
Керосинку решила не заправлять, побоялась. Огонь в печи берегла, подкидывала дровишки, брала в сенцах. Спала чутко, урывками. Ела хлеб и мамины закрутки. Тем и жила.
Однажды снег выпал и засыпал порог, дверь не подавалась наружу, пришлось долго с разбега биться об нее то одним, то другим плечом, пока не приоткрылась щель и худенькая девочка смогла выбраться во двор, набрать воды и покормить кур.
Когда мама вернулась, то думала оставить помощницу у себя, устроила ее в школу, но там стали смеяться над лысой молчаливой девочкой. Пришлось вернуть ее в интернат.

3

Только когда Доминике исполнилось восемнадцать, она поселилась с мамой и братом. Тихая девушка в добрых веснушках устроилась работать на швейную фабрику, где целыми днями строчила детские трусики и маечки. Такие же, какие недавно носила сама: в розовых цветочках, в синих машинках и просто белые. И так, казалось, могло длиться вечно, если бы однажды, в выходной день, новая подруга с фабрики не позвала ее погулять в парк.

Они собирались съесть по эскимо, прокатиться на большом колесе и, может быть, познакомиться с парнями. Был апрель, солнце ослепляло и радовало, побуждая к цветению все вокруг. Девушки сами были похожи на цветы, в разноцветных платьях, юбках-клеш.
Доминика платье сшила сама, мама подарила ей на совершеннолетие отрез фиалкового сатина. Пришила по воротнику и снизу юбки белое кружево, множество пуговичек обтянула тканью и пустила долгой вереницей между лопаток, — красота!

Они шли под нежными каштанами, как вдруг…

Кто это?! — спросила подругу на ухо, увидев в аллее красивых парней в оранжевых нездешних одеждах.
Рядом с ними кружились улыбчивые девушки в пестрых платьях и с точками в межбровье. Они танцевали и раздавали прохожим сладости.
А-а, они часто тут. Не бойся, бери, эти конфеты они бесплатно раздают.
Той весной и летом Доминика часто гуляла в парке и не раз видела этих веселых людей, которые пели от всего сердца, так что тоже хотелось улыбаться и танцевать с ними, но она не решалась, просто смотрела на них, слушала и хлопала в ладоши в такт звонким золотистым тарелочкам, которые распускали вокруг солнечных зайчиков. Словно свет множился, и радость множилась, как если бы бабушка осталась жива, и отец, и все-все, кто когда-то ушел. И юной Доминике все чаще казалось, что это именно так. А смерти, может быть, и вовсе нет.
«Тэ юбеск!», казалось, пели эти красивые люди, но только на каком-то другом языке, и душа раскрывалась цветком лотоса. Они пели о любви, которая никогда не перестанет, Доминика чувствовала это, еще не понимая слов.

«Бхагавад-гита» — однажды прочла она название книги, которую ей протянули, робко взяла книгу и — пошла к своей новой семье.