Юрий Татаренко беседует c Романом Ненашевым, поэтом из Санкт-Петербурга, автором сборников «Человек в квадрате» и «Быть понятым».
Роман Николаевич Ненашев родился 15 октября 1976 года в Самаре. В 2012-м окончил Литературный институт им. А. М. Горького (семинар Г. Н. Красникова). Победитель Кубка мира по русской поэзии (2017) и Международного поэтического конкурса им. Н. С. Гумилева. «Заблудившийся трамвай» (2021), дипломант Волошинского литературного конкурса (2021). Публиковался в журналах «Звезда», «Аврора», «День и ночь», «Бельские просторы», «Алтай», «Аргамак», «Формаслов» и др.
— Как пишутся стихи? Они случаются, рождаются, возникают или кто-то их пишет и диктует тебе?
— Мне кажется, тут ни один глагол не уместен. Экспромты, наверное, рождаются, да. Но, конечно же, есть стихи, которые вынашиваешь, над которыми думаешь некоторое время.
— Сколько? Месяц?
— У многих классиков, Пастернака и других, можно увидеть запись в конце стихотворения: 1912, 1928 гг., к примеру. У меня так никогда не получалось. Обдумываю стихи, живу в них максимум 3-4 дня, в это время может быть исправлена не форма даже и не содержание уже, а просто подбираются более точные слова — точечно.
— А сначала появляются предстихи? С чего ты разматываешь будущее стихотворение — со строчки или образа?
— У меня очень часто текст начинается со слова. Это может быть любое, самое бытовое слово. Как в детстве, ты заговариваешь его до полного исчезновения смысла в нем. И вдруг в нем начинает проявляться иной смысл. Вот из этого могут родиться стихи.
— Одно из известных твоих стихотворений заканчивается так:
поймёшь вдруг, вынув из коробки
случайно вползшего жука, —
не лето выдалось коротким,
жизнь коротка.
Из какого слова тут все раскрутилось?
— Нет, тут все родилось из образа дачников. Помню, приехал однажды из Комарово на Финбан и наблюдал, как, собственно, дачники вываливались из электрички.
— Прости за любопытство, а в Комарово ты в гости кому-то ездил?
— Там же летом активная литературная жизнь идёт. Есть «Зелёный шатёр», который Галина Илюхина проводит. И вообще, весь сезон разные чтения. В Комарово и Ахматовский фестиваль проходит, и вручение Ахматовской премии, которая недавно опять возродилась. А еще там, помимо дачного писательского поселка, есть залив, куда езжу с товарищами, которые купаются. Но сам не купаюсь.
— Так ты не морж?
— Нет-нет-нет. Хотя летом еще ничего себе вода. Приезжаю обычно с Володей Бауэром, Ольгой Лаврухиной. Оля купается постоянно. Володя воду пощупает: если хорошая — тоже пойдёт.
Когда в Комарово на писательские дачи попадаешь, ощущаешь особый местный дух, видишь таблички: здесь жил Горбовский, здесь Ахматова, здесь Стругацкий… И возникает внутреннее ощущение родства.
— Я боюсь загадывать, чьи таблички там будут висеть через полвека…
— Ну к этому времени, возможно, уже никаких табличек не будет! (улыбается)
— Вернемся к вопросам о писательской кухне. Когда ты понимаешь, что стихотворение не получилось, что происходит дальше? Уничтожаешь текст или стараешься забыть его?
— Слушай, я на удивление даже свои неплохие стихи часто, что называется, замыливаю. Не так давно на свой поэтический корпус посмотрел — и подумал: странно, что-то немного я написал. А потом начал вспоминать, какие стихи у меня в разных переписках и иных местах болтаются. Начал доставать оттуда, смотрю: в принципе, не самые плохие стихи (улыбается). И добавил забытых текстов — сперва в первую книгу, потом во вторую. А лет 10-20 назад экспромтам я не придавал никакого значения. Потому что, если что-то пишется, условно говоря, за десять-пятнадцать минут, то кажется, что ничего там нет и быть не может, да? Сейчас я немного по-другому смотрю на свои ранние быстро написанные стихи.
— Немного смущает слово «экспромт» — мне больше нравится выражение «написать на выдохе».
— Вспомнился известный перевод Лермонтовым стихотворения Гёте с концовкой: «Подожди немного, отдохнёшь и ты». Насколько помню, Гёте его нацарапал то ли на лавке, то ли на коре дерева. Тоже на выдохе пришло стихотворение. А сегодня — классика.
— Ты засветился в ряде солидных журналов: «Звезде», «Авроре», «Плавучем мосте». Публиковался в региональных изданиях: «Алтае», «Дне и ночи», «Бельских просторах». И все же, мне кажется, ты мало печатаешься. Важен ли для тебя факт публикации новых стихов или большой подборки представительной?
— Наверное, все-таки нет. Не буду скрывать, Алексей Арнольдович Пурин периодически предлагает прислать новые стихи в «Звезду». Но у меня почему-то давнее и устойчивое ровное отношение к журнальным публикациям.
— А к чему неровное в таком случае?
— К писанине. Я бы, знаешь, с удовольствием променял бы публичные чтения, публикации и иную общественную деятельность поэта на наслаждение от написания стихов.
— Думал, ты скажешь, что для тебя важнее выход книги!
— Тоже нет. Книги, наверное, более итоговые истории, чем публикации. Читаешь вот классиков и понимаешь: а ведь их подборки до нас уже не дошли, хотя точно были. Понимаешь, книги — это итог творческого импульса. Хочется сам этот импульс продлить, а не итоги подводить.
— Импульс творчества, приход стихов — это всякий раз неожиданно? Или настраиваешься и потом целую неделю в этом импульсе существуешь?
— Я все-таки внутренне импульсивный человек. Но недели в творческом импульсе у меня, наверное, еще не было.
Импульс написать стихотворение бывает очень сильным: погружаешься в стихотворение настолько, что плывёт реальность за окном, а ты находишься в реальности текста. Это довольно сильно выматывает. Кроме того, выходить на улицу в творческом состоянии даже довольно опасно, потому что ты не особо внимателен к окружающему миру.
— То есть можешь купить вместо белого чёрный хлеб?
— Вместо белого — красное! (смеется) Мне кажется, весьма показательной была смерть Гауди, когда он шёл по улице, думал о чём-то и попал под трамвай. Размышления, творчество — это, наверное, и есть тот самый параллельный мир.
— Для сочинительства место, время суток имеют значение?
— Раньше я писал стихи исключительно по ночам. С юности был романтически настроен, поэтому ночь — это, может быть, такая дань романтике (улыбается). А в последнее время некоторые тексты днём писались. Но тогда страдала работа — делалась чисто механически. Ну что ж, если стоит выбор между импульсом к написанию текста и работой, то, конечно, работа или вообще все остальное — параллельно! И я считаю, это правильно.
— Как сильно непохожи две твои книги, «Человек в квадрате» и «Быть понятым» в серии «Сингл»?
— Издательство «СТиХИ», то есть Арсений Ли и Алла Поспелова, предложило мне «Сингл» выпустить в то время, когда у меня практически была готова книга «Человек в квадрате». И я тянул. Потому что издавать две книги подряд как-то глупо, да? Поэтому «Сингл» появился через год после «Человека в квадрате». И в этих книгах нет пересекающихся стихотворений.
— Не все решаются на такой шаг.
— Согласен. Первая книга получилась и по объему больше, и стихи в ней более ударные, что ли. Но сейчас Алла с Арсением предложили сделать книгу в серии «Срез». Вот ее можно будет интересно скомпоновать — если рассматривать ее как некий срез многолетнего творчества.
— У некоторых есть «стихотворение талисман», которое чуть ли не из книги в книгу переходит. Что бы ты обязательно включил в будущий «Срез»?
— Еще не думал об этом. Вообще у меня есть, скажем так, свои любимые стихи. Но ведь в книге важно создать в целом интересную, привлекательную для меня как читателя атмосферу. Мне кажется наиболее плотным стихотворение «Семенов». Хотя у каждого свой вкус.
(Прим. ред. — приводим указанное стихотворение)
Семёнов
Последствием трагических аварий
к Семёнову являлась как к себе
одна из этих вымышленных тварей
с крючком стальным в разорванной губе.
Семёнов пил, Семёнов спал тревожно,
во сне своём невнятное крича,
а тварь садилась рядом осторожно
с набором средств дежурного врача.
В пустой стакан накапывала капель,
поджав кровоточащую губу,
и щупальце, холодное как скальпель,
скользило по семёновскому лбу.
И лунный свет сползал на одеяло,
оконный переполнивши проём,
но ночь уже давно не оделяла
Семёнова счастливым забытьём.
Он открывал глаза и видел снова
сквозь медленно сгущавшуюся тьму,
как эта тварь из мира внеземного
плыла по тёмной комнате к нему.
И глаз её блестящая монета,
и головы светящийся овал…
Семёнов помнил, где его планета,
Семёнов план побега рисовал.
И на часы взглянувши как на компас,
в котором стрелки бились, но не шли,
открыл окно и вышел в чёрный космос
на поиски затерянной Земли.
— А название книги когда возникает? В последний момент или наоборот — ты от него отталкиваешься?
— Вот с «Человеком в квадрате» всё было довольно просто. По итогам сезона Кубка мира по русской поэзии Евгений Орлов предложил мне издать книгу, а они там серийные — все квадратного формата, на обложке — обязательно фото автора. Я думал-думал и решил, что это вполне себе стихотворная идея: назвать сборник «Человек в квадрате». А полгода спустя вспомнил, что у Бродского есть строка: «Одиночество есть человек в квадрате…» (улыбается). Но у меня книга вроде бы не только про одиночество.
— Расскажи это Бродскому! Ладно, коль скоро зашла речь о Кубке Мира, вернемся на 8 лет назад. Ты победил там с первого раза?
— Получается, так.
— Это можно считать одним из твоих главных достижений?
— Начнем с того, что Кубок Мира как конкурс мне всегда очень нравился. Мне кажется, это вообще был один из лучших поэтических конкурсов. Именно потому, что там нет авторства, играют только тексты.
— А как ты вообще там оказался?
— О Кубке Мира мне рассказал самарский поэт Саш Фральцов. Я долго думал — надо ли подаваться, что именно присылать. В итоге написал стихотворение за два дня до окончания приема, а потом эти же два дня ходил и думал: посылать, не посылать… В итоге отправил, мой номер был последним, 367-м. И вышло забавно: помнишь, «и последние станут первыми»? (улыбается)
— Вопрос про соревновательность. Некоторые считают, что любые конкурсы или поэтические турниры, слэмы — это все как бы не очень про поэзию. Нужно ли поэту соревноваться с кем-либо? Каким образом, с какой целью?
— Мне кажется, все зависит от эмоциональности человека. Я — азартный человек. Но нельзя сказать, что я только на этом живу. Нет, я вполне могу и на своем импульсе ехать. Хотя, мне кажется, здоровая соревновательность рождает интересные вещи. Возьмем те же турниры с заданиями. Я самолично видел очень достойные тексты, написанные таким образом. Просто удивительно! Но это как раз о том, что «дух, как ветер, веет, где хочет».
На слэмах подача зачастую подавляет смысл текста. Слэмеры иногда становятся заложниками своих образов, потому что на публике часто нужен эпатаж. Еще там много мата совершенно неуместного, других необязательных вещей. Но все же, наверное, слэмы это не зло, просто отдельная культура.
— Настолько ли ты азартный, что сам участвовал в слэмах?
— Было дело — один раз, в баре на Фонтанке, 69. Тогда выбирали, кто поедет в Москву на отборочный этап, и кто-то не пришел. Сидим мы с Севой Гуревичем зрителями, и я подумал: почему бы и не поучаствовать. Занял второе место. А победил артист, с яркой подачей и вменяемыми текстами. Это вот для хорошего слэма прямо то, что нужно.
— В Питере выросло интересное поэтическое поколение: Дьяконов, Заборцева, Спиридонова, Савина, Евстигнеева, Яжмина, Данилова, Шабанов. Чего бы ты им всем пожелал? От чего, может быть, предостерег?
— Варю Заборцеву читал. С Женей Дьяконовым знаком, и, мне кажется, желать ему особо нечего, потому что он хороший поэт, сложившийся автор. Не так давно был на презентации его книжки верлибров. Дьяконов — ходячая поэзия: разговариваешь с ним и понимаешь, что человек погружен в поэзию полностью, что у него именно поэтическое мышление. А Диме Шабанову хочу пожелать вернуться в Россию. Я в свое время прожил в Чехии три года и понял: я русский человек, поэтому мне нужно жить в России. Тем более что у нас огромная страна, спокойно можно выбрать место, где жить как тебе хочется.
— Разве Чехия такая ужасная? По-моему, Прага один из красивейших городов мира…
— Конечно. Но я же не эмигрант первой волны, у которого не было возможности вернуться. Вспомни, сколько тоски по родине в поздних стихах Георгия Иванова, сколько горечи по отношению к России. Или набоковское: «В Россию поплывет кровать…»
Я приехал в Чехию, пообщался с русской диаспорой. И вдруг ощутил, что многие туда приехали именно за социальными благами, и понял, что это — не для азартного человека. То есть хочется каких-то трудностей и их преодоления. А не бежать туда, где слаще кормят.
— А ты за какими трудностями в Чехию рванул?
— Наоборот, там не было трудностей. И многие туда ехали за сладкой жизнью, условно говоря. А я просто в то время женился, и супруга диссертацию собиралась писать в Карловом университете.
— В 2006 году ты поступил в Литинститут, на семинар поэзии к Геннадию Красникову, в 2012-м окончил. Насколько полезным оказалось время учебы?
— Вспоминаю Лит с благодарностью. Я поступил туда в 29 лет. На заочку шли и идут те, кто уже для себя определился, кому литература действительно нужна, люди с живым интересом к поэзии, прозе, драматургии. Поэтому, конечно, общение, учеба были очень насыщенные. С нами учился, к примеру, Слава Памурзин. Забавная история: я тогда работал помощником печатника в Тушино. Приезжает ко мне на работу поддатый Славик и говорит: все, пойдем поступать в Литературный институт. И вот я поступил, а он нет. Но вскоре все утряслось, и он тоже стал студентом Лита.
— Какие с руководителем семинара отношения сложились?
— Красников — довольно требовательный. Вообще Геннадий Николаевич, как мне кажется, это такой уходящий тип советского человека: с правильными внутренними устоями и установками, со своими железными принципами. Мы рядом с ним были все очень молодыми, ему на тот момент шестьдесят с лишним было. И как это обычно бывает в 20 лет, когда думаешь про 40-летнего: это же глубокий старик, о чем с ним разговаривать (улыбается).
Помню, в его стихах были порой назидательные, риторические вещи. Кстати, его книга очень заходит моей матери, например. Это как раз, видимо, пересечение поколений. Но при всем этом он действительно был и требовательный, и справедливый. И порой довольно горячий. Рассказывал, как пришел к нему заслуженный условный сталелитейщик на пенсии, принес стихи. Красников прочел и говорит: это не стихи, а говно, нельзя так писать! Если вы заводу всего себя отдавали, то и поэзия того же для себя требует! А если стихи для вас просто хобби, то и оценка соответствующая.
— Удавалось ли куда-то еще сходить на сторону — в студию «Луч», еще куда-то?
— Периодически я ходил и на семинар поэзии к Арутюнову, и к Волгину в «Луч». С 2006 по 2008 год, до Чехии, я жил в Москве, недалеко от Лита, и довольно плотно сидел там на разных занятиях. Было очень интересно. Из Чехии приезжал на сессии, селился в общежитии на Добролюбова. Очень атмосферная общага, скажу тебе!
— Диплом Литинститута как-то изменил твою жизнь?
— Видишь ли, для меня большой ценности ни в подборках, ни в дипломе, ни в других бумажках, которые можно предъявить, нет. Мне и с начальством всегда было сложно общаться. Начальник это же просто слово, некая оболочка. Я, скорее, оцениваю, как человек реагирует, глуп он или умен, и так далее. В свою очередь начальство чувствовало, что у меня нет к нему должного питательного пиетета, за то и прилетало…
— Анна Долгарева с гордостью сообщает, что сочиняет стихи с трёх лет. А ты с какого возраста увлекся литературой?
— Вот я постоянно слышу от поэтов, что они начинали писать еще до школы! Я тоже могу сказать, что за мной мать записывала что-то, когда я ещё не умел писать. Но говорить, что я начал писать стихи с 5 лет — язык не поворачивается. Первое стихотворение, за которое мне не было стыдно, и до сих пор я к нему нормально отношусь, было написано, кажется, лет в 20.
— Видимо, причиной для этого текста стала первая любовь?
— Слушай, нет, я как-то не обращаюсь к любовной лирике. Не то чтобы я её обхожу, нет, но она мне не даёт толчков, импульсов к творчеству. Любовь лично меня не окрыляет — скорее, выбивает до какой-то степени из колеи.
— А в 20 лет ты уже мечтал о Литинституте?
— Нет, совсем. В 17 я поступил в Самарский аэрокосмический университет, где отучился четыре года. В начале пятого курса понял, что никакой я не инженер-технолог, а философ. Забрал документы, поступил в гуманитарную академию на философский факультет, проучился почти два года. Шел туда как в Платоновскую академию, но увидел, что большая часть преподавателей просто отрабатывает свои часы. Понял, что мне такая философия не нужна, и ушел. Через некоторое время поступил в педагогический. Проучился примерно год и снова почувствовал: нет, не мое совсем. Кстати, с 20 до 28 лет я совмещал учебу с работой крупье в казино.
— Значит, и со стихами тоже?
— И с чтением, и со стихами, да. Это был длительный период жизни на некотором пределе сил. Потому что в казино это в основном ночная работа. Днем — учеба. Очень много времени уделял чтению. Недавно взял с полки томик Кьеркегора, «Страх и трепет», которым в свое время зачитывался. Смотрю: там все в пометках моих, то есть я в юности спорил с Кьеркегором (улыбается). Открываю последнюю страницу, а там моё стихотворение, с датой — 2004 год. Оказалось не очень ужасным, этакое условно юношеское романтическое стихотворение. Это снова к вопросу о всяких загашниках, где болтаются написанные и забытые мной тексты.
— Вопрос человеку импульса. Неужели за те не полученные дипломы о высшем образовании тебе никто никогда ничего не высказал?
— Да уж высказывали — и родители, и родственники, и знакомые. Но у меня тогда не было внутреннего ощущения надобности этого документа. Это не поза, не желание пойти наперекор, просто понимаю: вот течет моя внутренняя жизнь, и на нее влияют совсем иные вещи, чем дипломы, золотые медали и другие внешние атрибуты. Думаю, если бы все вокруг постоянно думали только о том, как хорошо в жизни устроиться, то жизнь была бы скучноватой.
— Насколько легко тебе было устроиться в Санкт-Петербурге после Самары, Москвы, Праги?
— Меня перевозил из Праги обратно на родину — в Самару — один мой хороший знакомый, Олег. Мы сели в машину в семь утра. В два часа ночи приехали на «Щелковскую» в Москве, легли спать у знакомого, чтобы через три часа отправиться дальше. Просыпаемся — машина вскрыта. Забрали абсолютно все, кроме книжек. Хорошо, что у меня с собой были паспорт и банковские карты. Очень символическое возвращение на родину, согласен? Типа — начни с нуля. Олег даже денег с меня не взял за переезд. И я поездом вернулся в Самару — на шесть лет. Но там было как-то скучновато: слишком купированная местная литературная и культурная жизнь. Собрался возвращаться в Москву, но вспомнил, что в Питер наезжал обычно на 2—3 дня туристом, поэтому решил съездить на разведку — просто посмотреть, какова здесь погода, потому как мифов о Питере за его пределами много: мол, это такой весь сумрачный, промозглый город. В итоге понравилось, решил остаться. Снял сначала хостел на несколько дней, а потом квартиру. У меня тогда была удаленная работа, теперь их две. Бывает, не выходишь из дома неделю-другую, социализация хромать начинает. Потом в какой-нибудь очереди в кассу в магазине спрашиваешь, кто последний — и вдруг с удивлением свой голос как чужой слышишь, странное такое ощущение…
— Твоя удалёнка круглосуточная? Или ты сам себе график работы выстраиваешь?
— Одна работа — на полный рабочий день, это аналитика СМИ. Недавно нашел вторую — уже, можно сказать, по душе. В библиотеке Академии наук работаю редактором сборника научных трудов. Мне все нравится, но только, как и любая работа по душе, она малооплачиваемая. Но в России это просто неизбежно.
— Есть ли мечта где-то побывать? В Испании, США, Таиланде?
— Видишь, часы на стене висят? Они показывают, что сейчас 9 утра в Аргентине. Вот побывать там и было моей голубой мечтой. Аргентина — это Маркес, Борхес, Кортасар. Еще хотелось бы проехать всю Америку вдоль и поперек, на каньоны поглазеть.
— Как ты думаешь, какого памятника не хватает Санкт-Петербургу?
— Наверное, Гумилёву. Вообще-то памятник ему есть, он стоит во дворе РГПУ имени Герцена, но его мало кто видит, о нем мало кто знает. А ведь для Петербурга Гумилев — одна из основных фигур Серебряного века. Есть же памятник Блоку, дом Ахматовой на Фонтанке, памятная плита Мандельштаму… А Гумилева словно задвинули, это неправильно.
— Какая житейская мудрость открылась тебе далеко не сразу?
— Интересный вопрос. Надо подумать.
— Я, например, долго не мог принять такую фразу: делай, что должно — и будь, что будет.
— Ну, это скорее установка. Но она мне отчасти близка, да. Видишь ли, любому принципу сложно железно следовать…
— Что такое несправедливость, можешь привести пример?
— Слушай, есть у нас Михаил Щербаков. Я редко употребляю слово «гениальность», но мне кажется, к нему оно применимо. Но кто сегодня о Щербакове знает? Вот мы с тобой знаем, потому что мы погружены в культуру слова. Младшие — уже вряд ли. А люди, которые не вовлечены в литературу, вообще о нём ничего не знают… Обидно. На днях Овечкин забросил какую-то там по счету шайбу — так ему Путин звонит, и весь мир его поздравляет. Наверняка Овечкин гениальный хоккеист, не спорю. У которого работает тело, то есть это просто физика. А поэт и музыкант Щербаков рождает новые смыслы и новые миры, а должной оценки не получает.
— Может быть, Щербаков просто бежит известности?
— Может быть, и бежит. Но мне кажется, сейчас время такое, что на слово не обращается никакого внимания. Ну есть тот же Щербаков — и есть, что-то там пишет, что-то там поёт.
— Погоди, вспомним хотя бы двух питерцев. У Водолазкина вышло 10 книг, у Сенчина еще больше. О них говорят. Получается, к слову все-таки есть внимание.
— Да, к прозе внимания больше. Я имел в виду, что человека такого уровня, как Щербаков, должна продвигать идеальная государственная машина. Но, видимо, это только мои мечты об идеальном мире, где правит поэзия.
— Вопрос Роману Ненашеву про букву Р. Многим известны современные литераторы с именем Роман: кроме прозаика Сенчина, это поэты Рубанов, Круглов, Сорокин, Тягунов… Ты не против быть в этом ряду?
— Ты назвал ряд вполне достойных авторов. Продолжить его — почему нет?
— А есть ли у вас нечто общее в литературном плане? Мне кажется, у тебя самое большое сходство — с поэтикой Глеба Михалева…
— Есть такой поэт — Вячеслав Попов. Очень-очень хороший автор. Вот у него есть стихи, с которыми я чувствую родственную связь, хотя мы и разные. Но встречаются и такие тексты, когда понимаешь: мне так не написать. Еще, думается, у меня с Алексеем Цветковым довольно живая связь, с Георгием Ивановым, хотя они и мертвы. Из ныне живущих, помимо Попова и Михалева, отмечу Рому Круглова. Не уверен, что мы сильно близки по поэтике, но Роман мне симпатичен и как автор, и как человек.
— Вопрос про букву К и иерархичность. Назову шестерых крупнейших поэтов: Кушнер, Казарин, Кублановский, Куллэ, Кекова, Красников. Кого поставишь на первое место?
— Когда-то у меня была своя иерархия, только среди философов. В кумирах были Ницше и Кьеркегор. Сейчас выбор лучшего поэта — это, скорее, дело вкуса. Из твоего списка Кушнера и Кекову поставил бы выше других. Отмечу и Красникова, с которым личная связь — ну, это понятно.
— Честно говоря, не думал, что ты выделишь питерца Кушнера. Для Константина Комарова безусловный номер один — Казарин. А у Кековой есть философское звучание, и тут твой выбор ясен…
— Да, у Кековой, помимо эмоций, довольно много мыслей. У Казарина иной воздух, его поэзия построена на ощущениях, на трогании иных миров, тонких материй. Поэтому иногда это заходит, а иногда просто в настроение не попадает. Хотя так про многих можно сказать… А Кушнер — наша живая питерская легенда, связь с ХХ веком.
— С какими еще именами у тебя связан литературный Петербург? Вокруг каких институций строится тут литературная жизнь?
— На литературной карте Питера однозначно присутствует Дом писателя. Журнал «Звезда» и поэт Пурин. Вот его поэзия для меня, пожалуй, одна из поэтических вершин. Еще как поэта и человека культуры назову Алексея Машевского. Из следующего поколения — Сашу Вергелиса. Есть еще поэтическая группа «Дебаркадер», где Ваня Коновалов, Паша Синельников, Андрей Сенов, Володя Бауэр, Володя Захаров.
— Вергелис в рецензии на твою книгу 2022 года пишет: «Роман Ненашев, как любой нормальный русский поэт, «ушиблен» проклятыми вопросами…» А чем лечатся такие ушибы?
— Мне кажется, это не лечится… Слушай, в твоем списке на букву Р не назван поэт трагической судьбы — Рома Файзуллин, он ушел 30-летним. Можно по-разному оценивать его стихи, но судьба однозначно близка к поэтической в романтическом понимании. А излечиваться — значит пытаться стать другим. В жизни, творчестве. Не каждый на это пойдет. Да и невозможно, думаю.
— 15 октября 2026 года тебе исполнится 50. Как думаешь отметить юбилей?
— Вспомнил вдруг: был один иностранный писатель, который решил, что после 50 жизни нет, он закрылся в гараже, включил мотор машины и задохнулся от угарного газа.
Не хочется думать всерьез о своих круглых датах, потому что начинаются вопросы: вот тебе 50 — и кем ты стал, чего добился? Получается, начинаешь осматривать внешний мир. А у меня внутреннее течение, оно не касается ни бумажек, ни возраста, вообще ничего. Вряд ли буду организовывать творческий вечер в связи с этой датой. Хотя, если найти еще одного сверстника, то получится сто лет на двоих — тоже красиво звучит, да? (улыбается)
— Какой способ монетизации литературных способностей считаешь наилучшим? Готов ли ты написать гимн Альфа-Банку или «Зениту»?
— Я за гимн «Газпрома» взялся бы, написал бы им две-три строфы! Получил бы, думаю, столько, что хватило бы на год-другой жизни без всяких забот (улыбается).
— Есть любимое место в Санкт-Петербурге?
— Для меня Питер, знаешь, чем хорош? Выходишь из дома, и можно идти в любом направлении, любуясь видами. Нравится Коломна, река Пряжка, Таврический сад. Есть много других мест, все не перечислить.
— Считаешь ли себя киноманом? Что должно быть написано на афише, чтобы ты завернул с прогулки в кинозал?
— Я скорее меломан. С юности люблю группу «Аукцыон». Что касается хороших фильмов, то первое, что пришло в голову — «Господин оформитель». Еще довольно удачный был фильм «Полное затмение», где молодой Ди Каприо сыграл Артюра Рембо. Единственный прокол — в финале, когда больной и уже одноногий 37-летний Артюр возвращается из Африки, а его продолжает играть всё тот же юный Ди Каприо, которому просто бороду налепили. Лучше бы взяли другого актера. Очень нравятся фильмы Линча. А вот у Тарковского — только «Сталкер» и частично «Солярис».
— Писать прозу не пробовал? Пример нашего общего знакомого, питерца Либуркина не вдохновляет?
— Все-таки проза требует большого количества времени. А тексты Либуркина, кстати, вполне себе — и, думаю, через сто лет их будет интересно кому-то читать, потому что у него описана нынешняя богема, конкретные места и конкретные люди. Если бы я начал писать прозу, то стремился бы к уровню мастерства Кафки, Виана, Платонова, Битова, Соколова.
— Меня в свое время удивила Марина Кудимова. Она в разговоре вдруг начала наизусть читать отрывок из Платонова. А ты у своего любимого Лермонтова многое помнишь наизусть?
— Нет. Я вообще наизусть мало что смогу прочесть, даже свои стихи плохо помню. Но все же стихи Горбовского, Цветкова, Еременко в свое время врезались в память. Могу только позавидовать памяти того же Куллэ или Жени Дьяконова — они стихи своих любимых авторов шпарят наизусть!
— Ощущаешь ли ты, что в стихах бывают строчки разной температуры?
— Да, конечно. Но у стихотворных строк разная не только температура, но и давление. Есть строчки, глубина которых ощущается очень сильно — значит, там давление высокое. Встречаются и горячие строки. Хотя, говоря об этом, несложно перейти к двусмысленным шуткам. В этом Володя Бауэр — большой мастер.
— В наших литкругах одни толерантны к верлибру, другие агрессивно именуют его прозой столбик. У тебя есть свое мнение?
— Да, есть. Мне всегда было как-то совершенно без разницы, как написано стихотворение: верлибр, не верлибр, лишь бы там были те самые давление, температура, энергия. Я, например, очень люблю Бурича — и у него, кстати, некоторые вещи помню наизусть:
Я заглянул к себе ночью в окно
И увидел
что меня там нет
И понял
что меня может не быть
Это же просто математическая формула в словах! Или вот это:
ТЕОРЕМА ТОСКИ
В угол локтя
вписана окружность головы
Не надо
ничего
доказывать
А вот еще один великолепный верлибр без названия:
***
Я иду за водой
и о дно моего ведра
головами бьются ромашки
— Мне кажется, зачастую современные верлибры тяготеют к растянутости.
— И к растянутости, и к бессмысленности. К примеру, все, что крутилось вокруг Дмитрия Кузьмина, часто было просто бездарно, на мой взгляд. Но Алексей Масалов постоянно писал о представителях журнала «Воздух» критические статьи, извлекая какие-то там смыслы. Так называемая актуальная поэзия работала как корпорация, Кузьмин и сотоварищи очень мощно держались, все у них было отлажено: издательство, система переводов на иностранные языки и т. д. Не так давно был шум на тему текста «Моя вагина» Галины Рымбу. Не знаю, чем можно считать этот набор слов, но поэзией всё же вряд ли. Но его сразу же перевели на 10 европейских языков. Вот такие верлибры, думаю, губительны для русской поэзии.
— Хотел бы выпить с Лилей Брик?
— Пожалуй, нет. Видишь ли, я всё-таки рос в рабочих кварталах, а Лиля Брик — излишне манерная женщина (улыбается).
— А с кем тогда с удовольствием хлопнул бы по рюмашке?
— Если брать Серебряный век — с Блоком. Выпить с Есениным не отказались бы, думаю, очень многие. А вот составить компанию Мандельштаму, мне кажется, сегодня не набралось бы и десятка.
— А Бродский и чай с печеньем вписываются в твою картину мира?
— Я бы не отказался от подобного чаепития. Но Бродский, мне кажется, нередко был весьма ехидным человеком.
— Тебе не комфортно с такими?
— Наоборот, было бы интересно попикироваться! И не факт, что коса не нашла бы на камень, потому что я тоже обычно за словом в карман не лезу. И тоже могу и зацепить, и поддеть. Так что не исключено, что после знакомства мы с Бродским не расстались бы добрыми врагами (улыбается).
— Еще разок процитирую поэта Ненашева:
Молчишь неловко и смотришь мимо,
и мир молчит.
И ощущаешь, как нестерпимо
июнь горчит.
А каков, к примеру, январь на вкус?
— Сахарный, наверное, потому что белый.
— А для кого-то первый месяц года — мандариновый…
— Ну нет, мандариновый вкус — это к девочкам. Январь и не еловый. Ель связана в первую очередь с Рождеством. Еще на похоронах иногда используют еловые ветви как средство, отбивающее трупный запах.
— Ну, а какой тогда месяц кисловат?
— Осенний. Наверное, сентябрь. Весна, мне кажется, вся из запахов.
— А без чего ты — не ты?
— Без декартовского когито эрго сум, это для меня просто первооснова. Вообще у меня есть довольно чёткое деление себя на человека внешнего, который общается с социальным миром, и человека внутреннего, который не общается с социальным миром, но посредством этого внешнего человека он складывает свою картину мира. Я понятно выразился? На людях я могу шутить и болтать, но совершенно спокойно могу провести неделю дома, ни с кем не разговаривая.
— Стихотворение написано — и чья жизнь изменилась? Жизнь бумажного листа, который перестал быть белым? Вообще меняют ли что-то стихи в чьей-то жизни?
— Когда-то мне казалось, что да, меняют. Сейчас, как видишь, такая катавасия в социальном мире — не поэзия девальвировалась, нет, но очевидно, что понимание, слух людей на поэзию совершенно не заточены.
— И к каким последствиям это может привести? К еще большей маргинализации поэтов и поэзии?
— К сожалению, это вполне вероятно. На поэтов уже давно смотрят как на ребят чудаковатых. В сериале «Шифр» поэты выведены совершенными бездельниками и праздношатайками. Вот такие штампы, стереотипы восприятия.
А насчёт того, меняют ли стихи что-то или нет — знаешь, что подумал? Я вот понимаю, что, к примеру, заменить меня на работе может оказаться делом сложным, но возможным. А вот в плане поэзии — нет. Если у автора есть свой голос, его уже никто не заменит. Получается, стихи — это штучный товар. Написать так, как ты, не сможет уже никто.
— Я думаю с тобой бы поспорили разработчики программ для искусственного интеллекта. Роботы сегодня пишут сносные рассказы на заданную тему.
— Рассказы проще писать. Я читал, что искусственный интеллект очень хорошо написал тексты песен под Егора Летова и фанаты «Гражданской обороны» очень возмущались, что их так провели. Но вот сочинить а ля Пушкин программа не смогла: какие-то банальности были, а светлой и емкой поэзии не было. Потому что у Пушкина простота и ясность уже не первого уровня.
— Казалось бы, человек использует слова и робот использует слова, а результат очень разный!
— Я уже об этом говорил: один быстро обретает свой уникальный голос, а другой выпускает книги, вращается всю жизнь в литсреде, а толку ноль.
— Хорошо. Ты всю жизнь вращаешься в поэтической среде. Легко ли тебя удивить как читателя? Насколько обширен круг авторов, которых ты с удовольствием рекомендуешь прочесть?
— Ну, широкий не широкий, но он есть, да. И я могу спокойно оценивать чужие тексты по гамбургскому счету, без примеси ревности. Редко бывает так, чтобы я откинул чей-то хороший текст. Если только с недосыпа…
— Меня, к примеру, всегда удивляет и радует Гандельсман.
— А для меня открытие последнего времени — Вячеслав Попов. Особенно зацепило его стихотворение «Друг», которое начинается так: «вращается мой друг/ снежинка костяная». Это был настолько неожиданный образ, что я был в некотором ступоре, найти такой я бы точно не отказался. Не так давно Ваня Коновалов организовал приезд Попова в Питер. А в апреле он опять у нас выступит, с новой книгой — уже по моей инициативе. Про эту снежинку костяную мы в прошлый раз поговорили. Я предположил, что это его стихотворение — «Друг» — из разряда иррациональных, такие вообще не от ума пишутся, это, скорее, нахождение стихотворением автора. И Вячеслав со мной согласился.
По этой же причине очень нравится стихотворение Льва Лосева «Местоимения». В нем тоже какой-то нерукотворный полет. При этом у него же очень много стихов, сделанных филигранно, но в них всё равно чувствуется рука человека.
— Отчасти шутливый вопрос. Представим, что в салоне самолета 5 пассажиров: поэт, прозаик, драматург, критик, переводчик. И только два парашюта. Кому бы их вручил?
— Поэту и прозаику. Критикам парашютов категорически не положено. Хотя я люблю хорошую критику читать, бывают очень интересные предисловия к поэтическим книгам. Жаль, что сейчас критика как жанр в загоне находится.
Вообще, сейчас все в каком-то странном состоянии пребывают. Взвинченном. И часто в текстах завязка строится явно на импульсах внешнего мира. Но, наверное, когда на этих импульсах все завязано, то получаются чаще лозунги, чем что-то глубокое.
— А как часто ты используешь псевдоним?
— Для меня конкурсы, семинары и иногда публикации — это игра. Во мне нет такого: вот, надо свое имя постоянно куда-то протискивать, чтобы быть известным. Нет, у меня даже есть стихи, которые до сих пор болтаются в Сети без указания моего авторства. Когда-то я написал сносную пародию на песню Щербакова и оставил ее где-то в комментариях. А ее оттуда вытащили и поместили в фан-клуб Щербакова и в чат евангелической Церкви Христа в Москве, где она и лежит безымянной. В общем, я спокойно к этому отношусь.
Пару лет назад я под псевдонимом подавался на премию Левитова, приехал в Липецк на семинар. Когда называешься другим именем, ты как бы отделяешься от себя и наблюдаешь за всем уже со стороны, это довольно прикольно. Возникает некая проекция тебя, а люди, которых ты знаешь, общаются не с тобой, а с этой проекцией. Занятно.
— К слову, о пародии. Не тянет к этому жанру?
— У меня в стихах много посвящений. Но это, конечно, не пародии. Бывает, подходит человек с просьбой: очень понравилось стихотворение, посвяти его мне. Ну и посвящаю.
Одно время я довольно плотно увлекался стихотворной игрой, писал стишки-порошки и подписывался различными инициалами. Один стал весьма популярным, даже попал в базу вопросов любительских игр «Что? Где? Когда?»:
эй ты кричит илюша змею
тот приподнял три головы
илья подумав переходит
на вы
Получается, текст в отрыве от меня живет уже какой-то своей жизнью, и я ему совсем не требуюсь. Но вообще порошки — это, конечно, не стихи. Упражнение в остроумии, игра, но не поэзия. А ведь кто-то уже лет 20 пишет только эти самые стихи-порошки. По-моему, это вид чистого безумия (улыбается). У меня около сотни опубликованных порошков. Будем считать, этот этап безумства мною пройден.
— На этой оптимистичной ноте предлагаю закончить беседу под запись. Ну что, далеко ли тут «Красное и белое»? Я угощаю!
Юрий Татаренко
