Михаил Квадратов // Анна Чухлебова. «Вдовушка». Роман. Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2025
Часть 1. Заметки о книге
Это роман о любви, но не совсем стандартный, не всем понравится. Не такой роман, что: про природу пролистываем, про производственный процесс — пролистываем тоже. Ага, любовная сцена, читаем. А еще принцессы не бранятся матом — основная претензия в отзывах из интернета. Вот тут появляется коварный соперник — читаем. Черт, главный герой — совсем не герой, слабый, больной, он умрет не героически, это минус. А еще мужчина обязан быть сильнее женщины, служить ей опорой. Хотя нет, это уже не обязательно, такое в старомодных любовных романах, сейчас же мужчинам позволено быть слабыми и даже презрение к ним за это не очень сильное. «Вдовушка» — скорее всего, поэтический текст, а такому прощается многое, у него другие функции. Структура другая. Большей частью это глубинная поэзия (и не очень в традиционном понимании) — бытовая магия, зашептывание боли, потусторонний холодок. И как раз такой феномен проясняется в звуковой версии текста. Вообще-то, аудио книги — это зло, с которым приходится всё чаще мириться, но что поделаешь, жизнь такая, быстрая и скомканная. Однако в случае с романом «Вдовушка» — аудио — благо для понимания книги. Читает автор. Известно, что нет хуже декламации стихов, чем декламация их профессиональными актерами. Меньше везёт только текстам, на которые кладут музыку те, кто одаривает ею поэтов покровительственно и снисходительно. В нашем случае это даже не обязательно проза ритмизированная, которую иногда путают с поэзией. Поэзия, декламирует автор, и текст сразу раскрывается. (Кстати можно читать и бумажную версию, тоже хорошо, но, похоже, в этом случае восприятие другое). Здесь такой накал, что приходится слушать маленькими дозами (ещё один плюс — текст организован в виде завершенных миниатюр с общим сюжетом, и это точно роман). Ослабевает внимание только когда начинается про персонажа, которому не сочувствуешь. А тут таких мало, и те тусклые, но не по описанию, а по сути. Но как без них, иначе это уже не настоящая жизнь, в которой хрупкие люди и кирпичные обстоятельства. Ведь всё в сравнении и на контрасте. В общем, для кого-то много нюансов, но это, конечно, роман о любви.
Часть 2. Художественные приложения
«Кем ты станешь, когда вырастешь?
— Стариком, который завел себе стаю в квартире. Самый безумный дед на районе, городская легенда.
Тебе смешно почему-то с этого. Много ли дела быть сумасшедшим мальчиком, все знают, что — перерастет. Быть сумасшедшим дедом — уже позиция.
Но я не верю, что это возможно. Мысленно я даю тебе еще лет десять. Не в полную силу мысли, а кончиками синапсов, где это не становится четко оформленной идеей, где это еще не слова. Так вот, я думаю, что ты умрешь в сорок. За десять добавочных взрослых лет тучи рассеются, глубина прирастет. Мы, наверное, все-таки расстанемся. Как это случится, ума не приложу, потому что жить без тебя примерно невозможно. Но, конечно, мы как-то расстанемся, и я выйду замуж, и будут дети, а мы с тобой станем писать друг другу и иногда встречаться. Просто держаться за руки, потому что любви нашей ничего не нужно. Будем присматривать друг за другом, как ласковые ангелы. И я отпущу тебя светло — спокойным, мудрым, сорокалетним, растерявшим всю бычку плоти. Как ты будешь сладко спать. Мне кажется, ты даже разлагаться не станешь, зачем это. Всё человеческое – побеждено, вижу тебя невыносимо белым, жемчужным. И мы были бы счастливы так, как прямо сейчас, когда я целую тебя в ямку, где сходятся рёбра. Только сильнее, потому что тебе больше не нужно вставать и уходить.
Но пока у нас есть ночь. Ты упорхнешь еще до обеда — это чтоб собаки углы не зассали, не сильно поели мебель. Это понятно. Луна маячит, мертвецкий румянец, по кровати дорожка, как на воде. Покрывало морщит, вот небольшой бугорок — это бедро, бедро — это ты. Обнимаю тебя, прижимаюсь к спине. Чувствую кожей, как бессонные твои мысли гудят, бегает электричество. Ты не шевелишься, но движение несомненно. Парообразная легкость, лежу как с облаком в обнимку. Облака ведь огромные, размером с небо. По ним ходит Бог.
Просыпаюсь и понимаю, какая у меня в руках тяжесть. Да и где ты, нет тебя, оставил мне вместо себя камень какой-то. Многотонная пустота, черная, поглотившая всё.
И ведь очнешься утром, и всё еще будет: солнце, бутерброды… Ты не любишь, как я варю кофе, поэтому я завариваю тебе чай, безо всяких обид. Но сейчас — ничего нет, а я продолжаю обнимать твое тело, пока оно забыло, что ты — это ты.
Я знаю физику засыпания, у меня бывал сонный паралич, и ток в голове отдавал приказы пошевелиться, а я не могла, руки-ноги не слушались. Ничего в теле не слушалось, невозможно даже моргнуть, и не спутаешь это паническое удушье ни с чем. Превращение живого в саркофаг.
И даже смешно, что во время еженощной репетиции смерти мы восстанавливаемся для жизни следующего дня. Вроде как, недосып означает, что ты недостаточно умирал, а чтобы чувствовать себя хорошо, стоит умереть прилежно, достаточно. Может ли большая настоящая смерть обладать похожим значением? Чего только не выдумаешь в утешение, но похоже, что да.
Но пока я обнимаю тебя — и пытаюсь понять, как это будет, если изъять твое присутствие из мира настолько, что из человечьего короткого века это тянет на вечность. И понимаю, что ведь будет же. Но как мне быть с этим — мысль слишком страшная, ее лед жжет. Я одергиваю себя и мигом забываюсь, думаю о том, что ты не любишь, как я варю кофе, а твой затылок пахнет тщательно вымытой, страшно любимой псиной. И все эти глупости становятся еще одним одеялом, которое бережет мой сон. Вот мы и лежим, до конца ночи, два обнявшихся тела. Умерли так, что сами в это поверили.
А завтрашний день мы будем жить — удесятеренно, неистово».
Михаил Квадратов // Татьяна Замировская. «Свечи Апокалипсиса». Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2025
Часть 1. Заметки о книге
«Писательница из Беларуси живет в Нью-Йорке и продает самые дорогие в мире свечи в лакшери-бутике. Текст — о том, как она не может никому помочь и никто никому не может помочь». Название книги относится к эпидемии ковида, который героине пришлось пережить в качестве продавца в бутике. Тексты Татьяны Замировской — сборник ЖЖ-постов того времени. Смешной и яркий автофикшн. Так скажем, сначала смешной. И что следует отметить, свидетельства об эпидемиях нужны, чтобы осталась историческая память. И совсем не в виде тех конспирологических и героических памфлетов, которые почему-то обычно остаются через несколько десятилетий. Да, апокалипсис — эпидемия ковида. Но есть вариант, что апокалипсис — это бесцеремонные покупатели. И бессовестные коллеги. Вообще, работа в таком бутике. От психологов известно: для снятия стресса полезны ароматические запахи. Как раз то, что можно получить в бутике. И ещё, так как бутик очень дорогой, здесь можно помыкать продавцом. То есть это такое специальное медицинское заведение, где можно мучить санитаров. При этом у тебя и напарник так себе: подставляет, стучит начальству. Но хоть начальство не нависает и даже разоблачает нечестного напарника. А то совсем был бы ад. Параллельно с текстом существует аудио-вариант. Озвучен текст прекрасно, правдиво, и поэтому иногда прослушивание болезненно: в голосе актрисы проскакивают нотки вынужденной эмпатии ко всему этому. И когда ставишь себя на место продавца, измученного санитара, хочется что-нибудь кинуть о стену. А вот еще: при ковиде пропадает обоняние, какие уж тут пахучие свечи. Но пациенты не хотят это признавать, их оскорбляет, что их обвиняют в отсутствии обоняния. Поэтому всё валят на свечи, мол, они просроченные и бракованные. Тоже не очень приятно, но ко всему привыкаешь. Конечно, обоняние пропадает не у всех, да и возвращается оно. Ко многим. И всё-таки мучительно быть продавцом в бутике, когда ты — писатель. Хотя специальные литературные люди заявляют: чтобы автор состоялся, нужны трудности и боль! А Татьяна Замировская — писатель прекрасный. Но, скорее всего, не по этой причине.
Часть 2. Художественные приложения
«Пожилая дама, профессор-психиатр с кучей регалий и публикаций (я продолжаю иногда гуглить покупателей, особенно если они интересные), приходит с коробкой палочковых свечей.
— Вы знаете, вот я у вас купила эту коробочку из шести целиком белых свечей — и она не делает меня счастливой. Я бы хотела поменять цвета таким образом, чтобы там было три белых и три каких-то других, и чтобы результат сделал меня счастливой.
Я (обреченно):
— Да, пожалуйста! Вот у нас есть восемнадцать цветов. Какие вам нравятся?
Дама (вынимает каждую свечку по одной, смотрит и кладет обратно).
— Этот не нравится… Этот тоже. И этот. Фу, от этого у меня головная боль. Этот цвет депрессивный. Этот шизофренический. Этот просто уродливый. Этот мерзкий. От этого мне плохо. От этого еще хуже. От этого совсем настроение на нуле. Этот просто никудышный. Этот мне кажется злым. Это я не знаю вообще, зачем вы такое сделали. От этого я раздражаюсь. Желтые у меня уже есть обои. Этот бледный. Этот трупный. Этот болезненно яркий. Черный плохой. Коричневый омерзительный. Мне не нравится ни один из ваших цветов. У вас нет ни одного цвета, который меня делает счастливой.
Я (облегченно):
— Тогда вот же у вас ваши белые есть!
Дама:
— Белые не делают меня счастливой, я должна их смиксовать с чем-то. Давайте три красные и три белые. Положите мне их в коробку. Теперь закройте коробку. Теперь дайте мне ее в руки, я посмотрю. Теперь откройте снова. Нет. Меня это не делает счастливой. Нет такого, чтобы: вау, счастье! Чтобы сразу было ощущение: ВОТ, ЭТО ОНО. Знаете такое ощущение: ЭТО ОНО? Вот его нет. Уберите красные, меня вырвет сейчас.
Я (в тоске):
— Так что же делать? У нас есть только эти вот цвета, и вам все они не нравятся. Следовательно, у нас нет цвета, который вам нравится.
Дама:
— Может, вы где-то прячете там вдали под прилавком цвета, которых тут нет?
Я (мотаю головой).
Дама:
— Может, дайте мне три голубых к трем белым. Положите вот их в коробку. Нет. Это не радует меня и не делает меня счастливой. Мне всего-то нужна коробка, которая сделает меня счастливой. Уберите голубые, они такие примитивные, депрессивные. Положите к трем белым три черных.
Я:
— Я уверена, что это сочетание также не сделает вас счастливой.
Дама:
— А что сделает меня счастливой?
Я:
— Наверняка в мире есть множество вещей, делающих вас счастливой, просто сегодня, к сожалению, в список этих вещей не входят наши свечи.
Дама:
— Нет, мы поборемся за счастье. Давайте три белых и три бежевых. Посмотрим, какую они составляют вместе коробку. Так-так-так. Боже, нет. Это выглядит плоско и уныло. У меня желтые шторы, к тому же. Понимаете? Вот что подойдет к желтым шторам? Давайте оранжевые свечи. Положите сюда оранжевые. Нет, они не делают меня счастливой. Эта коробка не делает меня счастливой вообще. Но я не уйду отсюда без коробки, которая сделает меня счастливой. Не уйду! Я буду тут, в этом магазине, пока не найду коробку, которая сделает меня счастливой!
Я (голосом смертника):
— Смотрите, а что вы скажете насчет свечей цвета настоящего пчелиного меда, цвета душистой соты, мохнатой медоносной пчелки-труженицы? Это мягкий, солнечный цвет, отдающий прозрачной патокой, с ноткой так называемого золотого часа, закатно-медвяный низкий мерцающий свет.
Дама (с интересом):
— Патокой? Медовой?
Я (взволнованно):
— Вот смотрите, к трем вашим белым мы кладем три медовые, светлые, свежие свечи, которые старательная пчелка прямо для вас слепила. Посмотрите, как выглядит?
Дама:
— Мне нравится! Кажется, это делает меня счастливой!
Я (не могу поверить).
Дама:
— Спасибо! Спасибо! Я таки смогла! Я таки сделала это!
Я:
— Да! Да! Мы сделали это!
Дама:
— Это счастливая коробка!
Я:
— Ох, счастливая!
Дама уходит.
Я иду на бэкстейдж, ложусь в кресло (да, мы перетащили кресло на бэкстейдж, не спрашивайте почему) и рыдаю».
Михаил Квадратов // Вера Сорока. «Сказки слепого мира». Рассказы. Издательство «Альпина.Проза», 2025
Часть 1. Заметки о книге
«Он оставил слова без присмотра, и они постепенно начали прожигать весы. Потом прожгли стол, ковер и пол. Они прожгли дом Стаса и самого Стаса. Постепенно они прожгли весь мир». С какого-то момента слова вокруг становятся весомыми, сколько же уже им оставаться в этом мире шелухой, наполнителем дешевых пуховиков, которые и не греют даже. Вот, скажем, рассказы в сборнике плотные, предложения недлинные. И слова на своих местах. Вообще слова прорываются из мира в мир и обратно по-разному. Вот в одном из рассказов внучка-аутистка — медиум умершего дедушки. А иначе, как еще он может рассказать про спрятанное наследство, кругом жадные и алчные. Просачиваются через границу миров не только слова. Многое происходит в пограничной области между явью и навью. Такое заметно каждому, просто надо внимательно присмотреться. В книге Веры Сороки как раз об этом. Чуть в сторону — и попал в мир иной. Оттуда можно и вернуться, что не очень и сложно. Иначе, откуда все знают, что чистилище — на самом деле — парк аттракционов, что совсем рядом есть другой мир — затопленные шахты метро с русалками. А еще можешь умереть, и странные родственники увлекут тебя в живой лес, который совсем не любит людей, потому что однажды там уже «…появились люди и принялись убивать друг друга. Деревья смотрели на это, и мягкое их сердце твердело. Они покрылись корой и начали ждать, когда последние из людей умрут. Только тогда они снова станут нежными и бархатистыми на ощупь. И будет великий праздник». А вот — космос за окном твоего дома. Вот воскресший любимый хомяк, который и хозяина воскресил к жизни. Маньяк по разнарядке. Заслуженный ветеран Илья Казимирович, работающий Хароном. И еще демонстрируется несколько способов, при помощи которых попадают в мир иной и там обитают. Бывают и способы частичного, неполного попадания в иной мир. Хорошо бы составить иллюстрированную энциклопедию на эту тему. Была бы популярной. А может, кто-то и решился, и принялся за классификацию, но быстро понял, что мы и так живем в мире за гробом. «После того как Олег сходил в ад, он считался мертвым и проклятье уже как будто не действовало».
Часть 2. Художественные приложения
«Так устроено, что писатели умирают гораздо чаще обычных людей. Умирают от гриппа, умирают от рака, умирают от критики. Бывает всякое. И бюрократии с ними больше, ведь убийство персонажа как будто бы тоже грех, но совершенно непонятно, какой и как его правильно наказывать.
Карри бесконечно крутил колесо, и времени прошло бесконечно много и бесконечно мало. Приходили новые люди, становились в очередь, получали билеты. Пришел новый писатель и сразу пошел в лотерею.
Человек в мигающих кошачьих ушках и шарфе-мишуре выдувал пузыри и зазывал народ.
— Чего желаете? Мыльный пузырь, резиновую лягушку или говорящую хрюшку?
— Желаю воскреснуть, как и все.
— А для чего, трям-пам-пам
— Ну, у меня мечта. Хотел стать писателем. Да как-то откладывал.
— Откладывать нужно яйца, а не мечты! Хочешь сделку: я тебе буков горку, а ты мне никчемную душонку?
— Чувак, ты больной? Я лучше пойду.
— Да стой ты, дурень. Я серьезно. Еще неизвестно, что там твою душу ждет после суда. А так хоть поживешь нормально. Продай, и делу конец.
— А что даешь?
— Ну, трям-пам-пам… — Смерил его взглядом и выдул облако пузырей, через которые никто посторонний ничего не слышал. — Даю миллион символов. Хороших. Их как ни складывай — все гениально! Потом помрешь — душа моя. Она, как ни верти, никому не нужна, так какого рожна беречь?
— А если кончатся?
— Обязательно кончатся, трям-пам-пам. Тогда придешь ко мне, сделаю твою душу мыльным пузырем и выдую через черную дыру в бескрайний космос. По рукам?
— По рукам.
И был день. И была ночь. И был первый контракт с издательством.
Очнулся в морге. Нашел одежду, написал родным, что жив, и тут же почувствовал, что жив.
Завел блог, написал о чудесном. Люди пришли, прочли и спросили, где можно прочитать еще.
И он сел за книгу. До того мог только фанфики, а теперь сразу идея и сразу роман. И полюбили сразу. Даже критики критиковали как-то вяло, за оклад, а не за идею.
Допечатали тираж. Потом еще один и еще семь.
Потом женился. Не на поклоннице, на обычной, которая далека от литературы. Но его устраивало, он не хотел и дома быть знаменитым писателем. А она вообще никем особенным не хотела быть. Просто воспитывала себе их детей, покупала кремы и напевала непонятно откуда взявшуюся песенку про вишню на елке.
Вторую книгу ждал весь мир. «Нетфликс» прислал договор на экранизацию, а вместо гонорара пустое место — впиши, мол, все, что хочешь.
Он хотел все.
Книга вышла, и все изумились, как же можно вот так хорошо и так просто. Он подписал тысячи экземпляров и понял, что потратил на них тысячи букв. Перестал набирать обычные сообщения и начал записывать только голосовые. Попытался наговорить новый роман, но даже записанные за ним слова отнимались от миллиона.
Он надеялся, что вовремя перестанет писать и проживет вечную жизнь. Но как только кто-то постил его цитату для статуса «ВКонтакте», буквы кончались.
Однажды вечером он сел в свое кожаное кресло в своем дубовом кабинете и пересчитал символы. Две книги по триста пятьдесят тысяч. Еще минус сто тысяч на статьи, подписи, эсэмэски и глупую ругань в интернете. Итого оставалось еще двести тысяч знаков. Мало. Жаль, что не уточнил, с пробелами или без. С издательством, конечно, контракт. Но у этого, с пузырями, неустойка страшнее…»
