Вот, бывает, читаешь рассказ и чувствуешь температуру воздуха в нем, акустику — чуть кинематографическую, гулкую, видишь откуда-то сверху и сбоку, понимаешь, что все разноцветное, но как будто слегка приглушенное. Слышишь голос автора — спокойный, прохладный, без особенных модуляций, но неравнодушный. Сочувствующий. И сдержанный. Иногда резковатый. Иногда надтреснутый. Иногда ироничный. Читаешь и думаешь: «Да кто же она — эта Татьяна Пушкарёва?». И не знаешь, что ответить, хотя знакомы вы с ней — страшно сказать — тридцать лет и три года.
Надя Делаланд
Татьяна Пушкарёва — филолог, выпускница Ростовского государственного университета (ныне ЮФУ), поэт и прозаик, детская писательница, фотограф. Автор поэтической книги «Пчелиной азбукой» (М: Делаландия, 2025) и детской повести «Сенька с синим пером» (М: Издательские решения, 2023). Публиковалась в литературно-публицистическом журнале «Новый журнал», в журнале ПОЭtree freeДОМ, в литературно-художественном альманахе «Артикуляция», в онлайн-версии журнала «Этажи», журналах «Четырёхлистник», «Пироскаф», «Формаслов», сборниках «Шальные истории», «Одна женщина, один мужчина». Лонг-листер поэтической премии им. А. Левитова (номинация «Поэзия. Мастер», 2024) и премии «Лёгкое перо» (2021), шорт-листер писательского конкурса издательства «Настя и Никита» (2022). Одна из создательниц центра арт-терапии «Делаландия», участвует в работе одноимённого издательства.
Татьяна Пушкарёва // Как Маша
Люська + Петька
Людмила Петровна проснулась в 5:40. Без всякого будильника. Усмехнулась невесело: вспомнила, как любила спать в молодости, как не могли её поднять жестяные советские будильники и собственные дети приходили теребить её, как опаздывала с ними в детский сад и прибегала на работу ровно-ровно перед началом рабочего дня, только бы успеть отметиться вовремя на проходной. А теперь спи — не хочу, да вот беда — спать-то и в самом деле не хочется. Хорошо хоть лето на дворе. Светло, тихо, деревья шумят за приоткрытым окном, да изредка проедет машина.
Людмила Петровна раздвинула шторы, заправила постель и отправилась в ванную. У неё было правило: душ каждый день! Смена нательного белья — каждый день! Домашний халат стирать каждую неделю, в магазин выходить в отдельной одежде. Это было трудно — хотелось махнуть на всё рукой и выползать за хлебом и кефиром в домашнем, остальное раз в неделю покупала дочь, и соседская девчонка всегда соглашалась принести что-нибудь из дальнего магазина или аптеки. Но если так — тогда и вставать особо незачем. Людмила Петровна специально завела себе ритуалы, которые заполняли изрядную часть дня, превращающегося без этого во что-то бесконечное.
После душа, переодевания, проверки на накопилось ли на стирку, Людмила Петровна налила себе крепкого сладкого чаю, подошла к холодильнику, чтобы достать сыр, и всплеснула руками: опять! Ну что ты будешь делать!
На асфальтовой дорожке вдоль детской площадки, ровнёхонько под её окнами красовалась кривая дрожащая надпись: Люська — шалава! Буквы были разноцветные. Видимо, художник подобрал позабытые каким-то незадачливым чадом мелки.
Людмила Петровна натянула просторное платье — хорошая мода у этих молодых, можно носить свободное и цветное, дочка подарила в начале лета удобную одежду — и торопливо вышла из дома. На детской площадке за цветным кораблём, который был одновременно лазалкой, лестницей и опорой для горки, пряталась лавчонка. Голова сидящего на ней человека торчала из-за борта.
Людмила Петровна обошла корабль:
— Доброе утро, Петя! Как жизнь?
Петя, седой, тощий, в бесформенной одежде неопределённого цвета, посмотрел на неё ясными глазами:
— О, Люсь, а ты чего здесь?
— Живу я здесь, Петь. Вот прямо в этом доме. Забыл?
— Да как-то запамятовал. А я тут мимо шёл, вот отдохнуть присел.
— Ну чего на лавке сидеть, пойдём, чаем напою.
Старик послушно встал, и они чинно побрели в дом. После чаепития — Людмила Петровна достала хорошие чашки, печенье, сыр, какие-то хлебцы, варенье — гость обмяк, стал приваливаться к кухонной стеночке, что-то бормотать вполголоса.
— Давай, Петя, я тебя на диванчик отведу. На диванчике полежишь, отдохнёшь немного.
— Да дела у меня, дела. Некогда разлёживаться. Идти бы мне… — Петя вяло отбивался, но даже самому ему собственный голос казался тягучим, медленно текущим вниз, вниз, до самого пола, куда клонило и голову. Поэтому он позволил Людмиле Петровне придержать себя под мышки, отвести на диван перед телевизором. Он растянулся на нём, блаженно вздохнул, а когда Людмила Петровна накрывала его пледом, вскинулся и схватил её за руку:
— Люся, Люся, вот прошу тебя, не ходи ты замуж за Ваньку, а? Я же тебя люблю! Всегда любить буду! Не ходи за Ваньку, а?
— Петя… Господи. Не пойду.
— Обещаешь?
— Обещаю. Обещаю, Петя. За Ваньку — ни-ни.
Петя блаженно улыбнулся и заснул.
— За Ваньку, — пробормотала Людмила Петровна. — Ходила я уже за Ваньку. И ещё бы пошла, когда б он шестнадцать уж лет покойником бы не был. Ох Пётр, Пётр, дурак полоумный.
Людмила Петровна взяла мобильный телефон, нацепила очки, чтобы разобрать записи в коротком списке контактов:
— Алло! Марина? Здравствуй, дорогая! Как мама? Лежит? Командует, как обычно? Ну хорошо-хорошо, привет ей. Я про отца твоего. Да. Опять сбежал. Видно, ночью. А в больнице не хватились ещё что ли? Да, у меня. Приезжай, да. Жду.
***
В сентябре Людмила Петровна просыпалась примерно на час позже, чем летом — но всё равно довольно рано. Света было уже не так много, в пасмурные дни приходилось включать электричество. Сегодня не пришлось — утро выдалось прозрачным, звонким. Людмила Петровна, исполнив утренние омовения, отправилась на кухню. Она приоткрыла окно, чтобы насыпать семечек в кормушку — пусть синицы с осени привыкают, что здесь им рады, и заметила новую надпись на дорожке. На этот раз зубной пастой — видимо, художник решил не полагаться на удачу и подготовился. Люська + Петька = Л. То ли пасты не хватило, то ли застенчивость и скромность взяли верх. Сквозь прореженные осенью ветки можно было разглядеть торчащую над кораблём седую голову.
Труру
Настя шла на встречу с Галкой без особого желания. Галка приехала из Японии, куда она метнулась с командированным мужем: муж по работе, а Галка просто так, в отпуск. Будет рассказывать про всякую небывальщину и экзотику, а Насте как-то нужно изобразить интерес и энтузиазм. Обычно изображать не приходилось — послушать про разные диковинные места она любила. Но сейчас было не до того. Её три с половиной месяца назад некрасиво уволили с работы, она не стала искать новую — подалась во фриланс. Фриланс оказался кровопийцей похлеще любого работодателя. Тексты, правки, поиск новых клиентов, прокачка смежных навыков и надо бы на курсы маркетологов. Пока она начала изучать бесплатные лекции, но виноград лекций не превращался в доброе вино умений без хорошего пресса преподавателя и коллектива. В общем, слушать подружкино хвастовство и не жаловаться на свои проблемы будет тяжело.
Галка притащила пачку фотографий — бумажных, да, потому что она в первый же день в Японии купила тамошний аналог полароида, потратила на кассеты с бумагой состояние, но в квадратных фотографиях с каким-то неуловимым перекосом цветопередачи действительно было своеобразное очарование. Каждый кадр, поскольку его невозможно было растянуть привычным движением пальцев по экрану, хотелось долго разглядывать, достраивая воображением необходимые для понимания детали. Галка, конечно, всё равно не давала как следует их рассмотреть — перескакивала с одной на другую, перекладывала их, рылась в стопках, потому что ей хотелось сказать про всё сразу.
Под мелькание разноцветных картинок и неиссякаемый поток рассказов Настя съела салат, подруги заказали какие-то брускетты, сырную тарелку и негрони. После третьего коктейля Галкины рассказы стали по-настоящему классными. На пятом она сказала:
— А вот смотри, это автомат для продажи трусов, — и замолчала.
Настя посмотрела. Обычный вендинговый автомат. Сюда денежку, отсюда выпадает товар.
— Ну? — она требовательно уставилась на подругу, которая явно хотела устроить шоу, но пока было непонятно, на каком месте смеяться, аплодировать или бросать гнилые помидоры.
— Ношеных.
— Чего ношеных? — не поняла Настя.
— Трусов ношеных. Автомат по продаже ношеных трусов! Представляешь, да? Скажи, больные на всю голову?
Настя уставилась на подругу.
— Да ну. Заливаешь. Кому они нужны?
Галка довольно рассмеялась.
— Представляешь, да? Это целый бизнес. Девчонки продают свои ношеные трусы, а мужики их покупают и нюхают. Интимные услуги через нос. Анонимно и безопасно! Говорят, у некоторых целые коллекции этого добра.
— И дорого?
— А чёрт его знает, я не покупала, — она всмотрелась в фотографию. — Не видно, я подходить не стала, с другой стороны улицы сфоткала.
— Слушай, а это вообще законно?
— Нуууу… Покупать трусы законно?
— Ага.
— Носить трусы законно?
— Ага.
— И секонд-хэнд никто не запрещал! Значит, никаких проблем!
Настя ещё раз посмотрела на фотографию автоматов, и внезапно в голове щёлкнуло: а чего они через интернет-то не продают?
Оказалось, что продают! Ещё как продают. Пока она ехала в такси домой, она успела найти целый раздел на Авито. Обыкновенные хлопковые трусы с синтетическими кружавчиками стоили от полутора до пяти тысяч рублей. Вот те раз! Покупаешь «недельку» за полторы тысячи, а потом продаёшь её за двадцатку? Нормальный бизнес!
Настя после общения с Галкой была в нездоровом аффекте, а опьянение рисовало перспективы хорошего заработка без особых хлопот. Надо только немного креатива и копирайтерского задора. Ну и чуть-чуть маркетинга. Как раз столько, сколько она уже умеет. Настя ради смеха открыла конструктор сайтов (это были те самые смежные навыки), притащила из холодильника банку оливок и пол-бутылки мартини, села за компьютер. Название сайту она придумала сразу: true.ru. Хорошо звучит, задорно, труру. Мартини велел купить этот домен. Настя не сопротивлялась, тем более, что стоил он копеечно. Хостинг обошёл дороже. Прикрутить платёжную систему тоже оказалось не так-то просто. А вот с контентом проблем не возникло. Это Настя умела! Она создала эффектный шаблон, в который нужно было вставлять описание товара и фото. Поскольку мартини оказался требовательным партнёром, то она тут же наснимала собственных трусов в трёх видах — вид спереди и вид сзади на чёрном-чёрном фоне и вид в надетом состоянии. Тут важно было проследить, чтобы ничего не выдавало местонахождения этого самого вида. А также владелицу вида. И никаких геопривязок. Для каждого набора фотографий Настя написала остроумные и пикантные тексты, давясь смехом и восхищением перед собственной изобретательностью. Даже анонимных отзывов внизу страницы прикрутила. Восемь штук — чтоб не круглое число, больше доверия. Под конец, когда она уже ничего не соображала и слабо понимала, что делает, Настя пошла и разместила контекстную рекламу в нескольких сервисах. Слила на это остатки мартини и банковского счёта. Ночь и утро пронеслись над Настей, как самолёт — с таким же примерно эффектом. Оглушённая и дезориентированная она упала спать.
Проснулась Настя к вечеру — благо встречались с Галкой в субботу, а в воскресенье Настя хоть и планировала поработать, всё-таки не была обязана это делать. Она с трудом вылезла из кровати, где спала не раздеваясь, и поплелась в душ. Под горячую воду, под холодную, опять под горячую. Помыть там, побрить здесь… И вдруг мозг включился, и все детали ночной активности сцепились друг с дружкой. Настя завопила, как обороняющая своё гнездо ворона, выскочила из-под воды, оскальзываясь, вытираясь на ходу какой-то майкой, кинулась к компьютеру. Одной рукой она вводила пароль, другой открывала банковское приложение на телефоне. Всё, всё-всё-всё оказалось правдой. Именно такой, как она мгновенно осознала: она слила кучу бабла на организацию идиотского проекта, который ни за что и никогда не будет использовать сама и никому не сможет продать. Вообще-то эти деньги были отложены на квартиру. В смысле это была часть арендной платы. И где теперь её брать? Заказы, правки, проклятый фриланс. Опять не спать, не есть, гулять не ходить. Господи! Тру.ру! И как в голову-то такое пришло. Настя разревелась и даже пару раз треснула себя по голове кулаком. Не очень больно, сильно ударить себя кулаком — сложнее, чем кажется. Просморкавшись в ту же злополучную майку, Настя пошла заканчивать утренний туалет. Она решила подумать обо всём чутье позже. Сначала кофе.
Когда яичница была почти готова, раздался звонок. Настя никого не ждала. Перед дверью стоял курьер: оказалось Настя успела заказать ночью 100 пакетиков с зип-локом. Она с недоумением смотрела на них, пока из кухни не донёсся запах горелого. Позавтракать не удалось. Яйца были последние, ни молока ни сливок для кофе не было, в шкафчике валялась полузасохшая половинка батона. А денег на счету — Настя взяла телефон, чтобы проверить счёт — ну, может, на макароны и хватит.
— Проклятые трусы! — зло сказала Настя. И самым обидным было то, что рассказать про этот факап некому. Не в бложик же писать: напилась ночью, слила все деньги на проект по продаже поношеных трусов, поможите кто чем может. И маме не расскажешь. И даже сестре как-то не хочется. А Галка… Деньгами выручит, конечно, никогда не отказывала, но ведь ржать же будет, дура! И ещё десять лет вспоминать об этом. Да и растреплет по знакомым.
Телефон вздрогнул — смска. Уведомление из банка, поступление средств. Интересное кино. Какой-то клиент что ли оставался должен… Упс! 5 245 рублей за товар с сайта Тру.ру. Настя вернулась к ноуту: в почте лежало письмо заказ, со ссылкой на страницу товара, уведомлением об оплате и адресом получателя. Настя поняла, зачем была нужна сотня пакетиков с застёжкой. Чтобы раскладывать туда трусы. Для сохранения, так сказать, органолептических свойств. Настя захлопнула ноут и пошла прогуляться в парк. Получалось, что она только что получила деньги вообще ни за что. Предоплата. А если она ничего не пришлёт? Вот не жалко же людям денег на всякую фигню! В парке весёлые люди ходили по дорожкам со стаканчиками кофе в руках, дети радостно делились с голубями кусочками своих круассанов, даже ветхая старушка, сидевшая на лавке, разворачивала шоколадную конфетку, а на зависть симпатичная девчонка-подросток протягивала белке ладошку с орехами. Настя развернулась и отправилась в магазин за продуктами. Заодно и мимо почты — чтобы узнать расписание их работы.
Так и пошло. Реклама работала. Каждый день на имейл приходило два-три письма. Настя упаковывала в пакетики трусы и отправляла адресатам. Иногда адреса повторялись. Настя стала каждый день ходить в спортзал или на пробежку, чтобы менять трусы несколько раз в день. Она набила руку, чтобы составлять истории, которые нравились потенциальным клиентам. Если рассказать, что ты ковыляла, задыхаясь как астматическая жаба, а на третьем километре свело ногу, то так товар не продашь. Нужно было писать какую-нибудь чушь про то, как приятно бежать, чувствуя, что всё тело сначала охватывает утренняя/вечерняя прохлада, что оно покрывается мурашками, но постепенно начинает согреваться, кровь всё быстрее движется по жилам, на коже выступают первые капли пота, пропитывают топ… И так далее. Кстати, некоторые после таких описаний хотели купить как раз топ. Настя не отказывала, но поскольку это был спецзаказ, то стоило это гораздо дороже.
На мамин день рождения Настя приехала с огромным букетом, полной сумкой деликатесов и хорошенькими серёжками, плотненько вставленными в бархатные гнёзда коробочки. Мама ахнула:
— Ты что, Настёна, ухажёра себе щедрого нашла? Откуда деньги на такие подарки?
— Ну я вообще-то работаю, мам.
— На нормальную работу устроилась? А чего не сказала? Куда?
— Никуда. Я сама на себя работаю. Я тебе говорила. Я копирайтер. Ну и там по мелочи, что найду, сайты делаю, продвигаю проекты.
— Что за работы пошли?! Ни слова не понятно. Не обижают тебя твои, кто они тебе?
— Клиенты.
— Да. Клиенты тебя не обижают?
— Нет, мам, не обижают. Давай торт в холодильник пока поставим.
Общение, начавшееся с такого правдоподобного, но всё-таки вранья, тяготило Настю. Она весь день делала вид, что всё хорошо. Занятые приготовлениями и встречей гостей родители принимали этот вид за чистую монету. Но на самом деле у Насти было ощущение, что вся она немного липкая и слегка заразная. Когда двоюродная бабуля потянулась приобнять её и чмокнуть где-то в районе уха, Настя почти отшатнулась — не хотелось, чтобы старушка подхватила чего-нибудь от неё, и так в ковид натерпелась — но удержала себя.
Вечером они с сестрой улеглись спать в своей детской — там теперь не было их двухъярусной кровати, но предусмотрительные родители поставили два кресла, которые раскладывались во вполне приемлемые спальные места. Сестра заснула мгновенно, она всегда так засыпала — прикасалась головой к подушке и исчезала из реальности. Настя завидовала сестринскому умению с самого детства, ведь сама подолгу переворачивалась с боку на бок, мысленно перебирала дневные события, укладывала поудобнее то руку, то ногу… В конце концов ей удалось заснуть. Но совсем ненадолго — Настя проснулась от гадкого сна: ей нужно было проводить соцопрос на людной улице, у неё в руках была специальная папка с бланками, несколько ручек, бэйджик и, кажется, даже какой-то диктофон. А вот юбки не было совсем. Обнаружив это, Настя заметалась по незнакомой улице, дёрнула дверь какого-то подъезда, было закрыто, увидела подворотню, ринулась туда, чтобы не быть на виду, заметила там вход в свою собственную комнату, но перед ней возник мужичок в кепочке, который преграждал дорогу. «Пустите!» — вскрикнула Настя, а он рассмеялся и сказал, что он за пропуск берёт три пары трусов, а у неё только одни. И те она почему-то не отдаёт! Он стал увеличиваться в размерах, его руки удлинялись, козырёк кепки походил на навес. Настя побежала, споткнулась и проснулась.
До утра она крутилась в постели, встала рано, бродила на кухне, пила чай со вчерашними вкусняшками и думала, что, пожалуй, пора завязывать с этой своей странной «работой». Потом мама, тоже вставшая рано, подлила масла в огонь, расспрашивая Настю, нет ли у неё парня и почему, и не хочет ли Настя замуж. Настя вяло отшучивалась и пыталась вообразить, как она могла бы совместить постоянные отношения и торговлю своим бельишком. Получалось плохо. Но смешно. Нет, не очень-то и смешно. Настя ещё немного погостила у родителей и поехала домой. В дороге она размышляла о том, как правильнее будет свернуть «бизнес». Надо прибить сайт и удалить ящик, на который приходят заказы. Решено: до конца месяца пусть будет, за это время Настя поищет вакансии и походит на собеседования, может, и впрямь пора прекращать фриланс.
Три недели, отведённые на поиск работы, обернулись тремя месяцами. Настя перебирала разные предложения. Где-то платили нормально, но пахло это офисным рабством без выходных и свободного времени, когда ты даже в душ идёшь с телефоном, чтобы чего-нибудь не пропустить. А где-то за то же самое и платили мало. Везде хотели рекомендаций с предыдущего места работы, интересовались текущими проектами. Но они не были впечатляющими, потому что основной, по-настоящему крутой проект, она показать не могла.
В конце концов ожидания нанимателей и Насти сошлись в какой-то точке — через пять дней Настю ждал отдел маркетинга! Значит, точно нужно завязывать с трусами. Пора! Всё! Немедленно! Зазвонил телефон: сестра.
— Наааасть! — сестра всхлипывала. — Я такая дура, Наааасть! Я Борьке машину разбила.
— Какую машину, Лер?! Ты что за руль чужой тачки села? Без прав? Ты цела? А Борька?
— Неееет, Насть… Мы поцапались. Он меня на хрен послал, а я вышла из подъезда и кирпичом ему об капот шарахнула. А он полицию вызвал. А там камеры по всему двору.
— Ты откуда звонишь?
— Из отделения, — сестра опять всхлипнула. — Тут на меня протокол составляют.
— Едрить-колотить, Лера! Куда за тобой приехать?
— Не надо ехать, я же совершеннолетняя, меня так отпустят. Только ты маме не говори. Можно я к тебе потом приеду?
— Приезжай, конечно.
Сестра явилась к ночи, зарёванная, злая, растрёпанная.
— Деньги нужны позарез! — сказала она с порога. — Можно решить досудебно даже. Но нужен адвокат. И деньги. Оплата ремонта и сверху, как договоримся. Но не меньше сотки. Потому что официальный штраф по 167 статье — сорок тысяч или три зарплаты. А Боренька жаждет мести, меньше официального точно не будет.
Настя посмотрела на угрюмую сестру, велела ей раздеваться и чесать в душ, а сама пока зашла на свой сайт и добавила три новые позиции товара — придётся отдать свои и без того не великие накопления сестре, а на одной офисной работе их не пополнишь. Ну, ещё месяца два — и тогда всё.
Возня по делу сестры продолжалась почти полгода, мама в конце концов узнала про Лерины неприятности. Настю, которая помогала «маленькой дурёхе» (мамина характеристика), родители очень хвалили и хватались за голову от её расходов. А Настя напропалую врала о своей зарплате и премиях на новой работе.
В соседнем с Настиным отделе стучали по клавишам ноутбуков программисты: умные, ехидные, задиристые. Настя подружилась с ними. Особенно с одним из них. Что ж, парень — обстоятельство непреодолимой силы для девушек, не достигших полувекового возраста. Теперь-то точно нужно прекратить свой ненормальный бизнес. Настя решила, что вернётся домой — и сегодня же, сегодня же! — избавится от своего идиотского сайта.
— Насть, — сидевшая напротив Катя оторвалась от своего экрана, — парни из разработки на НГ зовут в горы. На лыжах кататься. Поедем?
— А кто едете? Ваня будет?
— Да, у них там пол-отдела собирается.
— И что-почём?
— Да как обычно: поезд — пятнашка туда-обратно, снимем пару домиков, цену на всех раскидаем, как в прошлом году. Там ещё обеды можно было заказать на весь срок отдыха, чтобы не возиться. Я в прошлом году в полтинник не уложилась. Но я покупала себе костюм лыжный, очки, снарягу всякую. У тебя есть?
— Нет, — сказала Настя. И подумала: «Ладно, ещё полтора месяца, накоплю на отдых и тогда точно всё».
Как Маша
Мы с Яном уже обувались, позавтракав и по-партизански тихо натянувши на себя всю кучу зимней одежды, когда из спальни вяло выплыла Маша. Она уставилась на нас, застывших в прихожей, мгновенно стряхнула с себя сонную апатию и перешла в наступление:
— Вы куда это собрались?
— Гулять.
— Гулять?! Знаю я ваши гулять. Опять пойдёте в эту рощу грё… мерзкую, в овраг полезете, на деревья. Я иду с вами!
— Маша. Маша, никто никуда не полезет. Мы просто идём гулять. Понимаешь? Это обычная прогулка. Детям надо дышать свежим воздухом. Два раза в день. С утра и перед сном. Чтоб аппетит хороший был и спалось крепко. Все так рекомендуют. Здоровые привычки, расписание, вот это всё, — я нарочно бубнил это скучным нудноватым голосом, чтобы не показывать своего раздражения, чтобы ей тоже стало неинтересно об этом разговаривать. — Смотри, я там кофе варил, тебе оставил. Круассан есть, хороший круассан, с миндальным кремом. И сырик, Маш. Попей кофе, прими душ, тебе надо, ты же знаешь, нельзя пренебрегать ежедневной гигиеной, тебе же врач так велел. А мы просто пройдёмся по парку, кружочек туда, кружочек сюда, на детскую площадку… Давай, да? Не надо с нами идти. Мы сами отлично справимся.
Ян вдохнул, и я испугался, что он сейчас что-нибудь скажет, назовёт её, как обычно, Машей (он всегда зовёт нас по именам, в трёхлетнем младенчестве, когда он говорил «Мои Маша и Паша», это звучало умилительно и смешно, а теперь Маша злилась и хотела, чтобы сын понимал природу их связи и хотела быть не Машей, но мамой). Но он просто задержал дыхание — будто противопоставлял себя Маше, которая дышала часто и прерывисто. Лицо её было напряжённым и злым, но она уже сдалась.
— Ладно, — буркнула она, — чешите.
Я быстро натянул Яну оставшийся ботинок, и мы выскользнули за дверь. Дожидаться лифта не стали — Маша маячила бы в дверном проёме и могла передумать отпускать нас самих. Мы топали вниз с максимально возможной скоростью, а вслед нам неслось:
— И на пруд не ходите, лёд тонкий!
— Хорошо.
— Следи, чтобы он снег не ел!
— Хорошо.
— И шапку пусть не стягивает!
— Договорились.
— И не вздумайте…
Мы не услышали, чего нам не надо было вздумать, мы уже дошли до двери подъезда и прокричали, запрокинув головы: «Пока!» Дверь хлопнула. Свобода.
Ян тут же выдохнул. И предложил, как ни в чём не бывало:
— Пойдём в рощу.
— Пойдём, — согласился я. Довольно легко согласился. Потому что мне Маша — я понимаю, что это болезнь, что нельзя взять и пережить потерю младшего брата без последствий, что она ни в чём не виновата и нужно её поддерживать и беречь — может сколько угодно проедать череп, но нельзя же шестилетнего пацана запереть в квартире, водить гулять на детскую площадку для трёхлеток, вечно держать за руку, не давать влезть на дерево или со всей дури пошвырять камни об лёд. Я понимал её желание уберечь его и защитить от всего-всего-всего. Но иногда мне казалось, что она хочет уложить его в крепко сколоченную коробку, обитую изнутри бархатом, прикрыть крышкой — и эта картинка в моей голове так походила на укладывание тела в гроб, что я изо всех сил сопротивлялся. Мы с Яном, не сговариваясь и вообще никак этого не обсуждая, выучились не врать, но умалчивать. Мы уходили ранними воскресными утрами — осенью мерили лужи, валялись в листьях, копали в стене оврага пещерку на одного, зимой катались на пластиковой сумке, найденной возле мусорника, с горки, били лёд сначала на лужах, а потом проверяли толщину льда на пруду (я провалился по колено, а Ян в этот момент искал дрын побольше и не успел пойти за мной). Ели на улице мороженое. Зимой, да. Приходя домой, были краткими, на вопрос Маши отвечали: «Гуляли, всё хорошо». Максимум — рассказывали о погоде.
Сегодня мы отправились в рощу: в прошлую вылазку мы видели там тарзанку. Не над рекой, не над оврагом — просто кто-то прикрепил к толстенному проводу перекладину и перекинул его через мощную, горизонтальную ветку дуба. Хватаешься, разбегаешься, поджимаешь ноги — летишь несколько метров над землёй, качаешься, сколько хватит сил в руках. Яну было в самый раз, а мне приходилось становиться ногами на перекладину — и он раскачивал меня, подталкивая, отбегал, налегал с разбегу на мои ноги.
Я оставил Яна болтаться на тарзанке, а сам отошёл покурить. Это была ещё одна наша с ним тайна — я стал курить на прогулках, а он никогда об этом не говорил, хотя я его и не просил. Не слишком ли много он стал понимать в подводной части отношений для своего возраста?
Солнце сегодня решило не вставать, небо было в тёмных, тяжёлых тучах. Всё шло к снегопаду и потеплению. Может, это вообще последние зимние выходные, на следующих уже будем кораблики сооружать. Звякнул телефон: сообщение от Маши. Я остановился прочитать, она писала, что позавтракала и сейчас пойдёт к нам, интересовалась, на какой именно площадке нас искать. Я ответил ей, прикинув, на какую площадку ей идти дольше, а нам ближе. Развернулся, чтобы позвать Яна, и увидел, что он лежит на снегу, раскинув руки. Тарзанка ещё немного колебалась, а он не шевелился. Бледный. Глаза его были широко открыты и неподвижны. Воздух вокруг меня мгновенно раскалился и отказывался втекать в лёгкие, он стал как битум — тягучий, тяжёлый. Двигаться в нём тоже было невозможно. Я побежал, но битум прилипал к ногам, связывал руки, забивал горло — я даже закричать не мог. Я бежал к этому крошечному распластанному — почему так далеко?! — тельцу целую вечность. У меня в голове успела пронестись скорая с мигалками, я мучительно пытался понять, куда их вызывать — где здесь ближайшая проезжая улица и как она называется, окаменевшее лицо Маши, опять психиатрическое отделение, продолговатая коробочка, обитая изнутри мягким. Она мне не простит, не простит, никогда не простит, если, конечно, сама выживет. Наконец, я добежал, упал на колени перед Яном — и не знал, что делать: мне поднимать его, а можно ли его хватать, а вдруг что-то сломано, а я ещё хуже сделаю, а если… Ян сморгнул, перевёл взгляд с неба на меня и спросил самым обычным своим голосом:
— Слушай, а почему небо чёрное, а снег белый? — и закрыл глаза.
Я наконец-то сглотнул битум и заорал:
— Ян! Яничек! Открой глаза, не закрывай! Что с тобой? Ты упал? Где болит?
Он посмотрел на меня как на дурака, сел и отодвинулся:
— Ты чего орёшь? Ты теперь как Маша?
Я плюхнулся задом в снег и заплакал:
— Да, я теперь как Маша… — Ян встал, отряхнулся, сделал ко мне два нерешительных шажка. Я сгрёб его в охапку, понюхал его ухо (на морозе оно всегда пахло карамелью). — Надо вас с Машей на море свозить, бледные вы какие, просто ужас.
И мы пошли на детскую площадку.
